— Шли годы. Охотники стали известны как безжалостные головорезы, не щадящие никого на своем пути. И тут между одним из моих предков, Малкольмом Стюартом, и местным охотником произошел какой-то спор из-за земли. Тогда охотник решил донести на Малкольма и членов его семьи. Он обвинил их в связи с Дьяволом, и местный епископ поручил ему вершить божественное правосудие.
— Правосудие? Но как? — изумился Бек. Вряд ли дело имело отношение к религии: испокон веков шотландцы предпочитали решать споры с помощью клинка.
— Спустя некоторое время в дом Малкольма ворвалась шайка охотников и перебила всех до единого, не пощадив даже детей. Самого Малкольма они сожгли на костре, обвинив в колдовстве.
— Боже мой. — Бек похолодел, к его горлу подкатил ком.
— Так все и было. Но сын Малкольма, Эван, к счастью, в это время был в Эдинбурге. Поняв, что следующим на костер поведут его самого, он предложил гениальный по простоте план: велел всем уцелевшим родственникам поймать демонов и как можно скорее доставить их знакомым священникам.
— Хитро, — согласился Бек. — Стюарты не смогли бы ловить демонов, если бы работали на Люцифера.
Стюарт утвердительно кивнул:
— Все отлично сработало. Старый Эван оказался проницательным парнем. За каждого пойманного демона он платил кое-какие деньги. Слухи об этом быстро распространились в народе. Лучше уж получить плату за своего демона, чем позволить охотникам сравнять твой дом с землей.
Бек ухмыльнулся.
— Изящно исполнено.
— Именно. И так ловцы становились все популярнее с каждым днем. В нашей семье всегда были ловцы, даже несмотря на то, что некоторые стали протестантами.
Бек вспомнил начало истории.
— А что было с тем охотником, возглавлявшим рейд на дом Малкольма?
Хозяин дома осклабился в волчьей улыбке.
— Исчез спустя несколько дней. Позже его нашли в вересковых пустошах. Его приспешники с трудом собрали фрагменты того, что можно было похоронить.
— Справедливо, — признал Бек. Пытаясь осознать услышанное, он сделал глоток виски и задумался. Вряд ли Стюарт стал бы рассказывать ему все это, если бы из него не планировали сделать Мастера. В груди у него затеплилось доселе неизведанное чувство гордости.
— Вот почему охотники нас недолюбливают, — подытожил шотландец. — И за более чем восемь веков ничего не изменилось. Если быть точным, все стало даже хуже с тех пор, как они угодили под начало Ватикана.
У Бека зазвонил мобильник. Рассердившись, что им помешали, он выругался и ответил:
— Да?
— Это Жюстина, — произнес приятный голос.
Он не смог спрятать улыбки.
— Как продвигаются дела?
— Отлично, большое спасибо. Мы можем встретиться сегодня вечером?
Он посмотрел на Стюарта.
— Я сейчас немного занят.
— Я собираюсь закончить статью, но у меня осталось несколько вопросов.
Скрепя сердце он согласился на встречу. Радостно щебеча, Жюстина назначила время и место.
После того как Бек повесил трубку, шотландец пристально посмотрел на него.
— Еще виски?
— Да. Думаю, мне это не помешает.
Глава двадцать вторая
Райли открыл дверь один из младших братьев Саймона, но она не могла сказать точно, кто именно. У него были такие же светлые волосы и небесно-голубые глаза, как и у остальных Адлеров. Мальчик сказал, что хмырьопять сидит в своей берлоге и из-за него никто не может смотреть телевизор.
— Его навещал кто-нибудь из ловцов? — спросила она. Может, кому-нибудь другому удалось достучаться до него и вернуть к действительности.
— Пара человек. Ты как раз разминулась с одним парнем, но вряд ли он из ловцов.
— Кто это был? — полюбопытствовала Райли.
Мальчик пожал плечами.
— Не знаю, он и в госпитале к нему приходил. Он мне не нравится — после его визитов Саймон совсем замыкается в себе.
— Как он выглядит?
Тот опять пожал плечами. Может быть, это был МакГваер. Тот кого угодно заставит замкнуться в себе.
— Значит, Саймон все еще не пришел в себя?
Мальчик угрюмо покачал головой.
— Ну, пора всерьез взяться за него.
— Удачи, — буркнул его братец и скрылся на кухне, загремев холодильником.
Райли мимоходом взглянула на себя в зеркало. Она провозилась с прической и макияжем дольше обычного и надела самый милый свитер, что у нее был: светло-голубого цвета, выгодно подчеркивавший фигуру. На пороге комнаты она застыла в нерешительности.