Доктор Эврика-Суперклей добавлял последние штрихи к презентации. «Процесс гораздо мудреней, чем кажется на первый взгляд, — объяснял он, — в том смысле, что надо добиться идеального смыкания, не закупорив поры, поэтому точки склеивания распределяются по всей реконструируемой поверхности и в строго определенном порядке».
Слова подкреплялись снимками модели — вид сверху.
Вот эти-то снимки и поразили Сида.
Клей был голубой и слегка флуоресцировал. Клеевые точки расцвечивали модель картиной звездного неба. Тщательно продуманная символика. Точки склеивания обозначались более темным оттенком синего. Смутные воспоминания. Линии и полосы на теле. Линии, которые не без смущения вспомнил Сид, — те, самые, что он изучал накануне ночью с близкого расстояния.
Шрамы Блу, странный рельеф кожи, все ее тело, как будто чудом вырванное из цепких объятий медузы. Сплетения бледных частых бороздок и местами — иная, широкая отметина яйцевидной формы, в мелких зубчиках по окружности, похожая на узел, откуда шли как бы следы плетки.
В тех самых местах, куда доктор методично наносил свои точки голубого клея. Целый сонм гипотез пронесся в голове у Сида. Он пытался отбиться от них. Разум против домыслов. Если он хочет узнать, откуда вернулась Блу, надо просто у нее спросить. Внезапно его пронзила мысль о том, сколько Блу пришлось выстрадать.
Откуда-то издалека донеслись слова Кэри Венс:
— Ничего запрещенного в этом дерьмовом мире нет, — сказала Кэри, — ничего, а уж из книг — наверняка. Эх ты, ничего-то ты не понял. Но не бойся, шофер тебя отвезет.
Сид смотрел на километровые столбы, бегущие за залитым теплым дождем стеклом, и старался не думать о Блу Смит. В ответ на блэкаут в тот же день ввели ограничения. Наружное кондиционирование отключили. Галогенное дневное освещение пересчитали по местным расценкам. Только некоторые кварталы Субтекса и солнцешаровых предместий сохранили энергопотребление в размере девять киловатт на квадратный метр. Цель их поездки — «Костыль», как называла его Кэри, место, где она добывала книги, — располагался в развалинах бывшего аэропорта, в терминале А. Туда можно было доехать по транссекционному шоссе номер 26. Шоссе пересекало восточные пригороды. Пропускной пункт между Городом и зонами, неизвестно какая по счету площадка банкоагонии. Сид блуждал взглядом по окрестностям. Вереница высоток, так близко расположенных друг к другу, что тонкие прорези неба, такого же серого, как стены, цвета, не нарушали их монолитного мрака. Изредка глаз цеплялся за цветное пятно развешенного на балконе белья. Здесь жили тысячи абонентов, а теперь их швырнули во тьму.
Было около часу дня, а ночь неподвижно и равномерно укрыла городскую окраину.
Кладбище самолетов, потом кладбище обыкновенное, и под трупами — книги. Пока он шел по руинам, Сид поражался этой наверняка случайной логике. Шофер выкинул его возле турникетов терминала А. В холл Сид вошел в одиночку. На скамейках ютились бомжи, нетрезвое бормотание рикошетило от высокого свода из почерневшего стекла, откликаясь на эхо его шагов. В воздухе висели слои дыма, выхлопы дешевой наркоты, вонь сломанных кондиционеров. Тошнотворный аромат парфюмерии вместе с запахом неухоженного человеческого тела, который навсегда запечатлелся в каком-то участке его мозга еще в старые добрые времена полицейских дебютов, во время облав на банкотрупов, которых выдворяли из Города. Из трех световых маячков работал один. Сид двигался вперед в полутьме, подпитываемой струйками дыма, до самой взлетной полосы, на пути у него вырастали людские тени. Целая галерея физиономий — подбитых, грязных, обрюзгших. Лицо с наполовину отклеенной гипердермой, обвисшей, как старая кора. Вместо сидений и кроватей — дощатые ящики из-под сигарет, журналов и косметики. Вспоротые, вывалившие свое содержимое на линолеум. Какие-то бомжи заливали в себя из граненых хрустальных флаконов духи «Время молодости» от «Клердерм». Трое бомжей обыскали его. Потребовали снять пиджак и ботинки. Когда Сид снял пиджак, они увидели на поясе оружие. Тот, что руководил операцией, поднял руки в знак перемирия. Бомжи посторонились. Сид продолжил путь. Осколки стекла под ногами. Теперь глаза привыкли к темноте, и он видел, что аэровокзал полон пустых бутылок. Сотни и сотни пустых бутылок стояли вертикально на донышках, в сонном отсвете взлетных полос, игравшем в толще стекла, отчего бутылки сверкали как драгоценные камни, принесенные в дар статуе. Когда Сид увидел статую, он сначала подумал, что у него нервы шалят. Он пошел к ней, но она не думала исчезать. Напротив, она становилась реальнее, плотнее и, казалось, почти оживала в зыбких полосах дыма и свете звезд. Статуя была из белого мрамора, и ее чуть зернистая поверхность напомнила ему кожу Блу Смит. Он провел пальцем по холодным изгибам, и когда отнял палец, он был покрыт тонким слоем грязи. Его удивило, что статуя выглядела такой белой. Она изображала женщину с широковатыми бедрами, с лицом андрогина, с глазами, закрытыми каменной вуалью. Он снова удивился: будь эта фигура из плоти и крови, она не пробудила бы в нем желания. Но, каменная и неподвижная, выросшая среди кладбища бутылок и грязных испарений, она была прекрасна, и красота эта говорила с ним доселе не слышанными словами.