Собеседник зашелся жутким приступом кашля и отбросил сигарету. Кучи окурков, пустых пачек из-под сигарет, обугленных спичек покрывали пол. Сид различил блик висящего в углу зеркальца, под ним — капающий кран, матовую белизну раковины. Картонки из-под пиццы. Прогорклый запах томатного соуса боролся с вонью остывшего пепла. Чахоточный бомж спросил — низким голосом, размеренно и властно, — куда теперь делся этот экземпляр.
Сид ответил, что его уничтожили.
— Насколько мне известно, — снова заговорил человек, — оставался только один экземпляр. По последним сведениям, он находился в хранилище Гиперцентрала. Речь о нем?
Ответ положительный.
— Тогда книги больше нет.
Сид вздрогнул. Его доходяга-информатор обладал крайне изысканной манерой выражаться. Его доходяга-информатор немало знал. У него опять случился приступ кашля с хлюпаньем крови. Он решил выбить клин клином. Появилась сигарета. Щелкнула спичка. Сид отпрянул. Вопрос, который он собирался задать, застыл на губах. Книга мгновенно перестала интересовать его, когда он узнал в дрожащем пламени спички изможденное лицо собеседника.
Лизович. Один из Дюжины. Создатель Лабораторий.
Сразу пришла мысль пристрелить его. Мысль бесплодная, лишенная ярости, без порыва или желания. Жажда мести не жгла его пальцы, придерживавшие сквозь ткань пиджака засунутый за ремень револьвер. Мысль родилась из наглядной простоты схемы. Он, Сид, — сын человека, замученного до смерти где-то в этих загадочных Лабораториях, — находится на расстоянии выстрела от безоружного виновника смерти отца. Но он умнее. Он решил быть умнее Зла.
Он сказал себе, что Лизович — это не просто объект для мести, это обладатель знания. И тогда Сид заставил его говорить.
Бывший министр взыскания не спал уже десять лет. Таково наказание злодеям. Он был злодей. Судьи довели принцип угрызений совести до совершенства. Лизовича подвергли операции. Электрошок, нейролептики, целая свистопляска новейших методов хирургии и химии с тем, чтобы лишить его веки способности тяжелеть и мозг — отключать шепот его проклятой совести. К счастью, один выход все же оставался, и путь до него с каждым днем становился все короче. Лизович зажег сигарету от бычка предыдущей.
Он заплатил за свои преступления — и за чужие. Его выбрали потому, что хотя бы одна голова должна была слететь. Он добился возможности отбывать свое наказание здесь. Его приговорили к пожизненной бессонной ночи. Он просил, чтобы его избавили хотя бы от тишины. Уже десять лет он жил музыкой, и с некоторых пор она ничего ему не давала. И тогда он сделал ставку на «Мальборо» как на единственное свое избавление: медленно, но верно он убивал с помощью сигарет время, надеясь в конце концов убить самого себя. Иногда на него накатывало, и он что-нибудь уничтожал. Статую, романы — и потом жалел о них, как о возлюбленных, убитых в припадке ярости.
Лаборатории родились из дурной шутки.
В момент краха, в 99-м, он создал вместе с Венсом, Капланом и несколькими другими зародыш того, что впоследствии стало Дюжиной. Это было одно из первых их объединений. Задачи стояли гигантские, спад жуткий, деньги как будто вообще исчезли. В то время могли убить за холодильник, за аспирин, за пачку кофе или пару хорошей обуви. Он, Лизович, первым начал подтрунивать над всеобщим отчаянием: у абонентов не осталось ничего, кроме собственных тел. И в этих истощенных людях, подыхающих с голоду в закоулках Города, таились немыслимые сокровища: секс и жизнь. И только оставшиеся с тучных времен соображения морали, какие-то пережитки мешали прибрать эти сокровища к рукам. Несколько дней спустя он был назначен в Министерство взыскания с заданием применить идею на практике. Кредиторы пришли в восторг — банки, кредитные структуры, все эти безмозглые фонды. Лизович не помнил, кто вывел идею на последний виток: предоставить банкротам право посылать вместо себя в «утилизацию» несовершеннолетнее потомство. Первая партия поступивших в Лаборатории на восемьдесят процентов состояла из детей, не достигших двенадцати лет. Большинство должников считали, что еще дешево отделались. Мало кто расплачивался собственным телом.
— Однако кое-кто все же так поступал, — шепотом сказал Сид.
Его качало. Какие-то видения штурмовали голову. Он не мог их отогнать. Они возникали, оглушали его, сметали все на своем пути. Ничего такого убийственного в них вроде бы не содержалось. Вот он сам просыпается в то утро 20 года в своей халупе в нищем районе. В углу комнаты — раскладушка, заказанная по интернету. Всюду чистота — квартира надраена сверху донизу к возвращению отца. Он побрился. Приехал на вокзал с запасом.