В девять вечера они надели махровые халаты и пошли к Теверу ужинать. Тот уже два часа как пытался связаться с рум-сервисом. Все трое в халатах пошли во внутренние переходы, кишащие голодными и расхристанными обитателями «Пандемонии», сжимающими трейсеры, — они забивали возмущенными криками автоответчик Службы рекламаций. Сид возглавил сошествие в кухни. Они совершили налет на холодильные камеры, кладовую и винный погреб — и с боем добыли сырокопченую ветчину.
Сид, Блу и Тевер поужинали перед телевизором, под водку. Блу ничего не ела, ничего не говорила, довольствуясь тем, что заливала в себя рюмку за рюмкой, уставившись в повторный показ первого сезона «Субтекса». На экране слепой смело навешивал человеку без рук и ног. Беседа мужчин в перерывах между жеванием касалась терактов и реальной возможности сбежать в зоны. Тевер, наведывавшийся в тот день в опустошенные стачкой офисы, видел несколько желающих. Среди дня трое служащих ушли с концами, у них был план пробиться сквозь трафик и попасть на вечерний поезд из Экзита в Западную наружную зону. Тевер сам не поедет, потому как — и он с любовью обвел широким жестом своих куклоидов — «кто же позаботится о коллекции?».
Блу встала и молча вышла из-за стола. Тевер сделал то, что обычно делалось в таких случаях. Переключил канал и прибавил звук. Сид наполнил стаканы. Развалившись перед остатками сыра, они увидели, как Дом радио в прямом эфире взлетел на воздух вместе с саперами и зеваками. Они бросились к окну. На востоке делового квартала разгоралось веселое пламя.
— Почему ты никогда не рассказываешь про брата?
— А зачем?
— Не знаю… В горе люди обычно хотят выговориться.
— Я не горюю, — сказала Блу. Она тихо вздохнула. Сид, сидевший на краю кровати все с той же потухшей сигарой на губе и шарящий в поисках спичек, обернулся к ней. Блу лежала на спине, раскинув крестом руки со сжатыми кулаками. Бледность, белый халат, перламутровое лицо, всплывающее из алых простыней. Сиду вспомнились падающие звезды, иногда появлявшиеся в квадрате окна, — в детстве он любовался ими, не зная, что сами звезды уже мертвы. Он вспомнил историю, которую рассказывал отец. Историю про одного парня, саксофониста, у которого подстрелили девушку, и он отправился искать ее аж в самый ад. Он пробился там к самому главному и выдал ему свое соло. Так красиво сыграл, так грустно — просто душераздирающе. Суровые стражи дрогнули. И отдали ему девушку — но с условием. Он должен был вывести ее из преисподней, не обернувшись. Если обернется хоть один раз посмотреть на нее — уговор не в счет, подружка возвращается в ад окончательно и бесповоротно. Сакс играет, девушка идет следом. Она шла так тихо, что даже на абсолютный слух виртуоза казалось, что сзади никого нет. И он обернулся. Она тут же растаяла в воздухе. Она растаяла на руках у парня, утекла сквозь пальцы — как песок, как воздух, как ветер. А он вернулся в мир живых — один со своим саксофоном.
— А я горюю, — сказал Сид.
— Знаю, — сказала она, — и зря.
Сид попросил как-то ему объяснить.
Блу ответила, что то сомнительное восхищение, которое вызывал в нем ее брат, никогда не было взаимным. Механика сердца Глюка заржавела на много лет раньше. В ней осталась одна пружина, и это было вовсе не чувство дружбы. И не сыновняя преданность. И даже не любовь. Нет, Глюк питал к Сиду всего лишь смутную доброжелательность, которую при первой же оказии сдал. Он его использовал. Он использовал все и всех, но сам служил одной-единственной цели.
— Какой? — спросил Сид.
— Мне, — ответила Блу.
И тут глазам Сида явилось чудо: слеза в глазу Блу Смит. Он попросил ее рассказать еще, — она отказалась. Она хочет, чтобы он просто оставил эту тему. В комнате установилась тишина — но отнюдь не мир. Сид огляделся: пустые бутылки, измятая одежда на полу. Застывшая в категорическом отказе Блу. Влажные простыни сползли с кровати, открылся пестревший разводами матрас. Беззвучный экран с рекламой про усыновление детей «под ключ». Сид встал и распахнул окна. Он подставил лицо горячему ветру. На востоке пожар утих, теперь оттуда шла только волна жара и черный дым, уходящий завитками в небо. Ветер, должно быть, дул с той стороны: Сид чувствовал запах гари. Было четыре часа утра, галогенные фонари прикручены до состояния маячков, а экраны приостановили вещание.