– Ой, не кажи гоп, Петро, пока не перепрыгнешь! – сказал я, вспоминая слова извозчика о безработных, которых много в городе. – «И бух-бух в море»! Не пробухайся, смотри! Еще неизвестно, как нас встретят на заводе.
– Как могут встретить! Странно! – удивился Бобырь. – У нас же путевки.
– Нечего гадать попусту! – скомандовал я. – Быстрее давай пошли! – И тут же поймал себя на том, что перед глазами у меня маячит эта девушка в цветастом халатике. Смелая девушка!
КАК ПОЛУЧИТЬ КОВКИЙ ЧУГУН
Стало понятно, что завод уже близко, когда к нам донесся запах курного угля. Так же пахло в нашей фабзавучной кузнице.
Где-то поблизости посапывал двигатель. Улочка, усаженная вдоль тротуаров желтыми акациями, упиралась в другую, лежащую перпендикулярно. Мы свернули в эту новую улочку и сразу же за углом увидели, что она вся перегорожена высоким створчатым забором из зеленых брусков. В центре забора были такие же створчатые ворота. Над ними висела красивая полукруглая вывеска из железных букв, прикрепленных к проволочной сетке:
ПЕРВОМАЙСКИЙ
МАШИНОСТРОИТЕЛЬНЫЙ ЗАВОД
имени
ЛЕЙТЕНАНТА П.П.ШМИДТА
В ту минуту, как мы стояли на углу, возле стены завода, ворота неожиданно раскрылись, и оттуда, с заводской территории, выехал целый обоз жаток-самоскидок. Возницы, погоняя лошадей, сидели сбоку, на пружинных сиденьях. Похожие на крылья маленьких ветряных мельниц грабли были выключены и не двигались. Жатки проезжали новенькие, видно, только что выкрашенные черной и красной эмалевой краской.
Слушая, как тарахтят на покрытой жестким диабазом мостовой широкие чугунные колеса жаток, видя, как подпрыгивают на изогнутых сиденьях загорелые возницы в жестких брезентовых куртках, я невольно вспомнил далекий пограничный совхоз над Днестром, в котором довелось мне работать три года назад. Вот такими же примерно жатвенными машинами убирали там совхозную пшеницу.
Но те совхозные жатки были старые, разболтанные, с иностранными надписями, они достались совхозу еще от панской экономии. Эти же, перед нами, были новенькие, советские. Хоть солнце пряталось еще в тучах, но они блестели. Широкие их ладьи лоснились. Острые ножи ходили сейчас вхолостую, как в машинке для стрижки волос, и чувствовалось: попадись им навстречу колосья пшеницы либо ржи – они враз перегрызут их и положат первый слой колосьев ровной бороздкой на просторный и гладкий щит.
– Здесь такие машины делают? – протянул восторженно Петр. – Смотри, деталей сколько! Это не наши соломорезки!
– Конечно, здесь. Смотри, вон надпись. – И остроглазый Бобырь показал Маремухе на боку жатки фабричную марку: «УТСМ. Первомайский машиностроительный завод имени лейтенанта П.П.Шмидта».
– А что значит УТСМ? – не унимался Петро. – Это, наверно, станция, куда их направляют.
– Какой недогадливый! – сказал я, вспомнив эту же надпись в наших путевках. – УТСМ означает: Украинский трест сельскохозяйственного машиностроения.
– Какие машины! – восторгался Бобырь. – Собрать их чего стоит! Посложнее, чем мотор от мотоциклетки. Здорово, что нас сюда направили!..
Вахтер послал нас к маленькому одноэтажному домику в глубине заводского двора. Мы остановились в нерешительности перед дверью, обтянутой черной клеенкой. На двери было написано: «Отдел рабочей силы».
– Кто же будет говорить? – спросил Бобырь, оглядывая нас. Видно было, что в эту решительную минуту он волновался.
– Василь – наш бригадир, он пускай и говорит, – поспешно буркнул Маремуха.
– Давайте путевки! – сказал я.
В длинной комнате с низеньким потолком трещала машинка. Около завитой светловолосой машинистки, жуя в зубах папиросу, стоял, диктуя, высокий молодой парень в клетчатом сером костюме. Волосы его были напомажены. Сразу бросались в глаза его огромные туфли лимонного цвета с длинными острыми носами. Черный галстук в твердом воротнике его крахмальной рубашки был завязан бантиком. Брюки на парне модные, в дудочку, хорошо выутюженные и короткие – выше щиколотки.
«Вот пижон!» – подумал я.
– «…Таким образом, контингент рабочих завода постепенно растет», – диктовал сквозь зубы напомаженный парень и, завидя нас, удивленно спросил: – По какому делу?
– Здравствуйте! – Я шагнул к франту ближе. – Вот! – и протянул ему путевки.
Он нахмурился, вынул изо рта изжеванную папироску, молча прочитал одну за другой все путевки и, возвращая их мне, сказал глухим баском:
– Аут!
– Что? – переспросил я.
– Не требуется, – с презрительной миной ответил франт.
– Нам их в школе выдали. От ВСНХ, – быстро затараторил Бобырь.
– Я грамотный, – косясь на Бобыря, сказал парень в «дудочках». – Повторяю: рабочие данных квалификаций нам не требуются.
– Товарищ, но мы же направлены на ваш завод! – сказал я, глядя прямо в серые глаза франта.
– А я вас не приглашал! – И он, как в театре, развел руками. – Какие могут быть претензии, странно! К тому же каких-нибудь полчаса назад я принял на завод уже одного вашего выпускника… Леокадия Андреевна, как фамилия того блондина? Ну, того, что, вы сказали, похож на вашего знакомого товарища Крючкова.
– Тиктор, Яков Денисович! – глянув в какую-то бумажку, вяло сказала машинистка. – И не на моего знакомого, а на донского казака Кузьму Крючкова! – С этими словами машинистка отвернулась от франта и скучающим взглядом посмотрела в окно.
– Видите. Было одно место – Тиктора принял. И, кстати сказать, на свой страх и риск принял, ибо, если об этом узнает городская биржа труда, мне могут хорошую вздрючку дать! Своих, местных, на очереди хватает. Даже футболисты есть… Вот! А вас, молодые люди, к сожалению… Увы! – И франт опять развел руками.
– Мы же пятые разряды имеем! – воскликнул Петро. – Столько учились…
– Знаю и понимаю, – прервал Петра франт и выбросил в форточку окурок. – Сам происхожу из рабочего сословья и вполне понимаю ваше затруднительное положение, но сплошной апсайт!
Тронутый участливым тоном, который послышался в словах франта, я спросил:
– Что же нам делать?
– Поезжайте в Харьков. Ночь езды. Пусть ВСНХ вас перенаправит на другие заводы. В Донбасс, что ли. Вам же все равно.
– Что значит «все равно»? – возмутился Маремуха. – Откуда у нас деньги еще и в Харьков ехать? Мы на последнюю стипендию сюда кое-как добрались.
– А я здесь ни при чем, – сказал франт и поглядел в окно, видимо, желая, чтобы этот неприятный для него разговор был окончен побыстрее.
Я смотрел на выутюженные лацканы его тесного пиджачка, на загорелую, сильную, ну прямо бычью его шею, на старательно вывязанный бантик и думал: «Что же делать? Что сказать ему еще, этому нарядному дылде, который не хочет понять страшного нашего положения?»
Однако, чувствуя всю глупость и бесцельность таких действий, я сказал друзьям тихо:
– Ну что ж… Тронулись, раз такое дело…
– Оревуар, – буркнул франт и подошел поближе к машинистке, чтобы диктовать дальше.
Выйдя во двор первым, я присел на холодную каменную ступеньку.
Двое рабочих в брезентовых куртках, выпачканных ржавчиной, катили по рельсам вагонетку, полную мелкого, но почему-то поржавевшего литья. Я с большой завистью смотрел на рабочих, хотя они были заняты работой черной, не требующей большого умения.
– Что же будем делать, а, Василь? Чего ты уселся? Слышишь! – стоя надо мной, пробубнил Маремуха.
– Мы дураки, что связались с тем извозчиком! Это я виноват! Надо было с Тиктором идти. А теперь он уже зачислен, а мы на улице! – признался растерянно Бобырь.
Слова Бобыря, его испуганное, жалкое лицо, покрытое россыпью веснушек, вернули мне хладнокровие.
– Извозчик тут совершенно ни при чем, Саша. Ну ладно, прибежали бы сразу вчетвером сюда, а место одно. Что дальше? Тебя, допустим, приняли бы, а мы что?
– Ты не сердись, Вася! Посоветуй лучше. Ты же и в Харькове был, путевки эти доставал… – очень миролюбиво сказал Бобырь.