Не торопясь, прошел мимо, поднялся на второй этаж и связался по кольцу с Кастальским.
— Дмитрий, я на месте.
Он открыл дверь кабинета.
— Заходите, Анри.
Кастальский указал мне на место за столом, напротив экрана. И сел рядом. Не напротив, а рядом. Как адвокат. Психологи вообще не очень любят положение напротив. Евгений Львович тоже предпочитал сесть рядом, особенно если хотел вызвать меня на разговор «по душам». Значит, предполагается разговор по душам.
— Анри, мы начнем с не очень приятных вещей, — сказал Кастальский. — Зато быстро с ними покончим. Мы поговорим о вашей вине.
— Она безмерна, — ответил я.
— Это искренне?
— Да, конечно.
— Анри, я понимаю, что разговор неприятный. Но мне нужно подробнее. Это важно для нашей совместной дальнейшей работы. Я знаю естественно канву событий. Но мне необходимо знать, как вы сейчас это воспринимаете. Именно сейчас, после психокоррекции.
— Я странно это воспринимаю, — вздохнул я. — Я тоже знаю канву событий. Более того, я ее помню. Но я не понимаю, как я мог. Что-то ускользает все время. По-моему, я воспринимал это как партизаны древних войн: пустить под откос вражеский поезд. При этом не думаешь о том, что в поезде кто-то есть. Или как осаду города. Не думаешь, что там, кроме солдат, умирают от голода женщины и дети. Я воспринимал это просто как эпизод войны. По крайней мере, именно так я излагал это Евгению Львовичу в самом начале психокоррекции. Вот это я помню. Под БПшником излагал, я далеко не сразу начал ему исповедоваться. Это сейчас меня вышколили, как правильно общаться с психологами. Так что мне уже кажется глупым терять время на молчание.
— И правильно, — улыбнулся Кастальский.
— Дмитрий, может быть, если бы я тогда знал больше о пассажирах корабля, куда приказал заложить взрывчатку, я бы не смог это сделать. Не знаю. Думаю, мне что-то стирали в этой части памяти.
— Стирали, конечно, — кивнул Дмитрий.
— Вот я и не могу поверить в то, что это сделал я. Нет, я не оправдываюсь, конечно. Я знаю, что это я. Но я не помню, что я при этом чувствовал, помню, что рассказывал Ройтману. При этом я прекрасно помню, что я чувствовал, когда начал войну против Кратоса.
Я понимаю, почему я ее начал. Я теперь понимаю, насколько это было излишне эмоционально, глупо и ненужно. Знаю, что Анастасия Павловна была далеко не худшим вариантом для империи. Да и для Тессы тоже, не только для Кратоса. Она меня помиловала. Я об этом не просил тогда, но я благодарен. Последние одиннадцать с лишним лет моей жизни — это ее подарок. Не заслуженный.
Причем, у меня такое ощущение, что войну против Кратоса мне простили. Это нелогично. Жертв войны было больше, чем того проклятого взрыва, но здоровых парней, которые гибли в сражениях мне простили, а женщин и детей нет. Хотя, может быть, я ошибаюсь. Нет же никакого официального решения.
— Думаю, это действительно так, — сказал Кастальский.
— Наверное. Все крутится вокруг того взрыва. Почти не упоминают войну. Словно я был террористом, который вынырнул неизвестно откуда, взорвал пассажирский корабль и тут же был пойман. Но я пять лет воевал до этого и почти год потом.
Сожалею ли? Да сожалею, конечно. Все было бессмысленно. Бессмысленные жертвы, горе, кровь. Теперь империей правит тессианец. Нельзя сказать, что я совсем к этому непричастен, но моя роль далеко не главная. И самое смешное, что я поспособствовал этому как защитник Кратоса, а не как его противник. И даже этот тессианец, которого я поддерживал, а потом спас ему жизнь, отказался меня простить.
— Леонид Аркадьевич очень четко изложил свою позицию, — сказал Дмитрий. — Он не считает себя вправе вас простить, пока вас не простили родственники погибших.
— Он издевается, — хмыкнул я.
— Почему?
— Теперь вы издеваетесь. Дмитрий, это нельзя простить. Я бы сам не простил.
— Есть человек, который вас простил.
— Хельга Серхейм, у которой погиб муж и двое сыновей, и которая попыталась меня убить. Я прекрасно помню. Просто она прошла через Центр, хотя и Открытый, и поняла, что это такое. Я не могу всех прогнать через Центр.
— Вы потом общались с госпожой Серхейм?
— Дмитрий, ну, вы же знаете, это наверняка есть в деле.
— Анри, — строго оборвал Кастальский, — давайте не будем ссылаться на дело. Я от вас хочу услышать.
— Ладно, ладно. Да, общались. Я написал ей через Ройтмана, у меня не было естественно ее адреса. Я благодарил ее за великодушие, прощение и выступление в Народном Собрании, когда решалась моя судьба. Она мне не ответила. Может быть, просто все уже было сказано.