— Садитесь, Анри, — сказал он и кивнул в сторону кресла справа от себя.
Я не стал выпендриваться относительно его императорского статуса и моего статуса государственного преступника, как когда-то перед Даниным, и сел. Леонид Аркадьевич всегда был довольно демократичен, так что в его приглашении сесть ничего особенного не было.
— Кофе хотите? — спросил Хазаровкий.
— Да, благодарю вас, — кивнул я.
— Рано вас подняли?
— В четыре.
— Ну, тем более. Меня в пять, но я всегда так встаю.
— Кофе обоим не помешает.
Он кивнул.
— У меня полчаса.
— Постараюсь уложиться.
— Как у вас дела? Есть какие-то проблемы, жалобы?
— Все замечательно, только свободы все еще чуть меньше, чем бы мне хотелось.
Леонид Аркадьевич улыбнулся.
— Потерпите, Анри, я все прекрасно помню. Я не забыл о вас, не переживайте. Ройтман сказал три года реабилитации. Я, конечно, ценю его мнение, но, думаю, что это излишне. Гораздо меньше. Так что доучиться не успеете, тем более на двух факультетах. Будете доучиваться в Кириополе.
— В Кириополе?
— Если хотите, в Лагранже. Я не буду возражать. После референдума я буду куда свободнее в своих решениях.
Принесли кофе.
— А как же десять лет? — спросил я.
— Забудьте. Особенно если удастся то мероприятие, которое привело вас ко мне. Анри, во-первых, я очень рад, что вы решили выступить посредником в деле примирения с вашими бывшими соратниками. Это ведь полностью ваша инициатива?
— Да.
— И согласия той стороны пока нет.
— Верно, но там не сумасшедшие. И не самоубийцы. По крайне мере, красиво умереть не является их целью. Они хотят независимости Тессы, но не могут не понимать, что сейчас это дело безнадежное. Я предложил им хороший выход.
— Что может стать камнем преткновения?
— Во-первых, психокоррекция. Во-вторых, гражданские иски.
— Со вторым вопрос решим. С первым сложнее. Я предлагаю такой вариант. Полная амнистия, прощение всех долгов, но при условии, что все они пройдут осмотр у психолога и, если им назначат курс психокоррекции, он должны будут его пройти.
Я вздохнул.
— Это вопрос безопасности, — сказал император, — я не могу подвергать риску людей и не могу допустить, чтобы ваши бывшие коллеги вернулись к терроризму, несмотря на все обещания. Психокоррекция — некоторая гарантия спокойствия.
— Если они пообещают — они не вернуться.
— Это только ваше мнение.
— Я знаю своих людей.
— Не думаю, что всех.
— Ладно, я передам. На ОЦ они могут рассчитывать?
— Я проконсультируюсь у Ройтмана. Скорее всего, будем решать с каждым, в индивидуальном порядке.
Я вернулся в РЦ окрыленным. Как быстро я забываю обиды, оказывается. Психокоррекция что ли?
— Вы только занятия не бросайте, — улыбнулся Кастальский.
— Ни в коем случае.
Я жил в Центре третий месяц. Учиться после двадцатилетнего перерыва оказалось тяжко, но только поначалу. Я быстро понял две вещи. Во-первых, смутные воспоминания о программе первого курса истфака оказались не такими уж смутными и планомерно всплывали у меня в голове по мере штудирования учебников и просмотра лекций. Во-вторых, шесть с половиной лет в ПЦ, когда от меня отстали с препаратами и БПшником, и я смог безвылазно торчать в местной библиотеке, тоже оказались не потерянными. Знаний было как в хорошем архиве. Только систематизировать.
Так что первую сессию на истфаке я благополучно сдал через два месяца. Причем все на отлично. Один преподаватель был особенно доволен, и очень хвалил мою курсовую по истории колонизации Кратоса. И выразил надежду, что будущие мои книги будут не только увлекательными и остроумными, как история Тессы, но и менее дилетантскими.
Кастальский был в восторге. «Анри, — сказал он. — если с правом будет такой же результат, я отпущу вас в Лагранж на две недели».
Сдавать сессию на юридическом я собирался еще через месяц, летом.
После сессии на истфаке, на радостях, Дмитрий разрешил мне пить, но не крепче десяти градусов. Событие отмечали всей группой в одном из маленьких ресторанчиков на Озерном. Я не любитель пива, и с наибольшим удовольствием взял бы сухое вино, но публика была не винная, да и в разрешенный градус с вином не уложишься. Так что компания потребляла эту горькую ячменную дрянь, правда за мой счет, и потому самую дорогую, темную и гордо именующуюся элем. Зато я увлеченно чередовал сидр с пуаре. Так увлеченно, что нарвался на нотацию от Кастальского.