Почему боится будущего без него, если с ним ей плохо?
Даики был садистом.
Ему нравилось причинять боль, и он лучше всех знал, какого это – чувствовать её. Он мучил людей, издеваясь над их плотью, слушая их крики, чувствуя, как под его пальцами в болезненных судорогах напрягаются и дергаются их мышцы, как с тихим протяжным хрустом ломаются их кости – он специально ломал их медленно, чтобы насладиться этим неповторимым звуком – и как теплой липковатой струйкой бежит их алая кровь.
И все ради смеха. Ради удовольствия.
Ему не было дела до их страданий, не было дела до их слабости. Потому что вина в слабости была только на жертвах, которые сами выбрали свою роль.
Но в глубине души, развлекаясь с очередной игрушкой в своей пыточной, Даики искал ответы на те вопросы, с которыми его оставили мать и сестра. Оставили в одиночестве, в непонимании и страхе. В страхе перед миром, перед будущим, перед самим собой.
Почему с каждой пыткой, с каждой новой болью, люди становятся только податливее и послушнее? Почему они не сопротивляются? Почему не рвутся на свободу, не отвечают ему болью на боль? Он же видит в их глазах такое же непонимание, видит их ненависть, которую он сам когда-то испытывал к отцу. Но Даики выбрался из этого, а они смирились…
Какое дело садисту на страдание жертвы, если она сама выбрала быть жертвой?
Он злился на свою мать и сестру за их слабоволие. И отрывал эту злость на своих жертвах. Мстил своим давно погибшим родным за то, что они сделали его таким.
Получилось не так хорошо, как раньше… К лицу кукольной девочки присоединилась её оторванная нога, рука, предварительно сломанные и вывернутые в неестественном положении. Детское тело он изобразил частями: левая часть груди была внизу, повернута боком, правая была между сломанной рукой и ногой. На остальные части тела на бумаге не осталось места. Где-то темными пятнами он оставил синяки и ссадины на её коже. Только лицо он оставил чистым, нетронутым и невинным. Все эти части тела он поместил в тесную банку с жидкостью и плотно закрытой крышкой.
Наверное, так представил бы папа сестру, если застал её смерть. Как трофей, как гербарный образец, который обязательно нужно сохранить на память.
Он положил карандаш на стол и критично рассмотрел своё творение, про себя отмечая, что бы стоило подправить. Даики находил в рисовании почти такой же покой, какой ему дарила Чио.
«Ты бы меня нарисовал? Только целую, живую и не замученную…»
Даики улыбнулся ей – она ведь была рядом, в его воображении, – и взял второй лист бумаги. Он мог отчетливо представить, её тонкие темные брови, горящие круглые, при виде него, глаза, маленький нос, пухлые розовые губы…
Когда он впервые её увидел, что-то в груди оборвалось от осознания того, что перед ним не его сестренка. Словно что-то внутри него надеялось на то, что её душа может так быстро перейти в другое тело и вернуться к нему.
У Сакуры были длинные темно-русые волосы, как у мамы, а у Чио, на тот момент, были короткие, черные волосы, еле доходящие до плеч. И глаза у неё были черные, и голос звонкий, раздражающий. Сестренка говорила тихо и мало, от страха, что папа обратит на неё внимание. Она не любила играть в активные игры, только во что-нибудь тихое и незаметное, поэтому они с братом часто рисовали.
А Чио… Она была полной противоположностью Сакуры. Чио начала рисовать только потому, что Даики это нравилось, но видя, что у него это получается куда лучше, чем у неё, она злилась и заставляла его играть с ней в другие игры. Но и там он её опережал и не понимал, отчего она на него злится. В периоды, когда он слишком часто её побеждал, Чио с досады переставала с ним разговаривать и оставляла его в покое. В такие моменты Даики отдыхал от неё, проводил в уничтожающей его душу тишине свое время. Теряя счет времени, он мог часами стоять посреди комнаты и смотреть в одну точку, пока Мито не вынет его из дна собственного сознания и не позовет его есть. Или же, забыв обо всем на свете, он мог весь день посвятить рисованию, пока Чио разрывалась от скуки. Не выдержав, она снова подходила к нему, посмотреть на то, как он рисует, пыталась учиться, повторяя за ним. Именно в этот момент, что-то внутри Даи, что было ещё живо и тепло, дрогнуло. Из полной черноты вокруг вдруг прорисовался светлый силуэт девочки рядом. Настолько яркий, что смотреть на неё было сложно. Но за несколько дней упрямых попыток Чио повторить его рисунок, Даики привык к её свету и впервые сам прикоснулся к ней, чтобы показать, как нужно держать карандаш в руке.