Да, он помнит, как смахнул уведомление на телефоне. Но память – не оправдание, это ещё один камень на шею.
– Я не мог вырваться, – он упрямо держит линию. – Там были люди, от которых зависит…
– Наш дом? – Алена дергает плечом. – Наши поездки? Твоя новая машина?
Он замечает пустую кастрюлю на плите, недопитый чай на столе, остывшую детскую кашу. Детские ложки лежат криво, как после штурма. На стуле – крошечные джинсы, сваленные в кучу. На подоконнике – фломастеры, один без колпачка, оставил сиреневое пятно, похожее на синяк.
– Ты даже посуду не помыла, – вырывается у него.
Слова мгновенно повисают в воздухе, как выстрел.
Алена поворачивается к нему медленно. В глазах – тот самый блеск, который он боится больше всего. Не слёзы – стекло.
– Посуду, – повторяет она. – Антон, я сегодня с семи утра на ногах. Я везла Яну в сад, отвозила Матвея к врачу, потом в аптеку, потом готовила, потом стирала. И да, я не помыла посуду. Прости меня, бог бизнеса.
Он сжимает кулаки. Где-то в комнате хлопает дверца шкафа – Яна. Она всегда прячется в шкаф, когда взрослые начинают говорить громче. Матвей, скорее всего, давно уснул, свернувшись калачиком в своей кроватке, обнимая пластмассовую машинку.
– Не переводи, – Антон чувствует, как раздражение поднимается, как прилив. – Я говорю об элементарных вещах. Дом как после взрыва. Я прихожу с работы, где я пашу, чтобы у вас было всё. У тебя есть помощники, есть уборщица, есть няня. Я не понимаю, в чём проблема. В том, что я всё тащу на себе, чтобы вам было хорошо – ничего не делая? Ты…
– Д- да, знаю. Я должна встречать тебя с борщом и улыбкой, да? В идеальной комбинации брендов за твой счёт? – она подошла ближе, – тебе жалко даже просто быть дома вовремя.
– Я не обязан отчитываться каждую минуту, – рявкает он. – Я не мальчик.
– А я не рабыня, – отвечает она. – Но почему-то у меня ощущение, что я должна отчитываться о каждой чашке.
Она резко ставит тарелку в раковину. Звук получается слишком громким, и тарелка раскалывается пополам. Осколок отскакивает, падает на пол. Яна вскрикивает из комнаты.
– Молодец, – говорит Антон сквозь зубы. – Вот действительно, элементарно? Просто не кидать посуду. Не орать при детях. Не превращать дом в…
– В тюрьму, – перехватывает она. – Он уже давно тюрьма, Антон. Только сидим в разных камерах. Ты – со своим телефоном, я – с этими тапками и соплями.
Они смотрят друг на друга через раковину. Между ними – осколки тарелки, брызги соуса, вода.
– Ты всё время кричишь, – он уже не сдерживается. – Всё время. Я прихожу – и сразу попадаю под обстрел. Ты когда-нибудь вообще говорила спокойно? Без обвинений?
– Когда ты последний раз просто был дома? – кричит она. – Не с телефоном, не с ноутбуком, не с новостью о том, что «опять задержусь»? Ты видишь детей? Ты знаешь, что у Яны появился страх темноты? Почему? Потому что она рассказывает сказки сама себе, потому что отец, который обещал читать на ночь, всегда где-то там, на встречах.
– Не манипулируй детьми, – он делает шаг вперёд. – Это низко.
– Низко? – она смеётся, коротко, почти беззвучно. – Низко – это когда ты ставишь меня в положение просительницы. Я должна быть благодарна за то, что ты иногда вспоминаешь их имена.
Он чувствует, как внутри что-то рвётся. Фразы, которые он никогда не осмелился бы подумать вслух, выталкивает злость.
– Ты знала, за кого выходила, – бросает он. – Ты хотела «успешного», «сильного», «амбициозного». Вот, получи. Успешные мужчины не сидят дома, уткнувшись в мультики.
– Успешные мужчины хотя бы видят, что у их жены нет ресурса, – шипит она. – Что она одна тянет троих. Да, троих, Антон. Ты вёл себя как третий ребёнок последние два года.
– Если тебе так плохо, – он почти не понимает, что говорит, – никто не держит. Вон дверь. От тебя толку все равно никакого. Жена никудышняя, хозяйка тоже.
Алена замерла. На секунду в её глазах мелькает что-то, очень похожее на облегчение. А потом – что-то другое: холодная решимость.
– Развод, – повторяет она. – Хорошо. Я подумаю. Только давай честно: ты правда веришь, что сможешь жить один? Сам с собой?
Он чувствует, как его бросает в жар. Это уже не разговор, это обстрел по больному.