– Как кино, – повторил он.
– Как сон, – поправила она. – Только с чуть более ясной памятью после.
Звук включился почти незаметно. Не музыка – действительно, какая‑то ровная, тёплая вибрация, на которую сначала не обращаешь внимания, а потом вдруг понимаешь, что дышишь иначе.
Антон сначала лежал, упрямо считая трещины на потолке. Потом трещины поплыли. Тяжесть в теле стала странной – не как от алкоголя, не как от недосыпа. Мозг вяло пытался держаться за рациональное: «частоты, методика, фигня», – и в какой‑то момент просто отпустил.
***
Сначала пришла тишина.
Не такая, как в его московской квартире – глухая, бетонная. И не вязкая, как в доме после ссор. Это была живая тишина: как бывает рано утром в незнакомом месте, когда все ещё спят, а ты уже проснулся.
Он стоял… нет, не стоял, просто был – в кухне. Светлой. Не их с Аленой. Другой.
Большое окно во всю стену. За окном – город, но не тот, что он привык видеть: не Москва с кольцами и пробками, а какой‑то собранный пейзаж из идеальных фильмов про Европу: красные крыши, зелёные кроны, блеск воды где‑то далеко.
На столе – две чашки. Одна уже наполовину пустая, на блюдце – след от губной помады. Вторая – его. Кофе пах так, как он себе всегда представлял «правильное утро», но редко получал.
В квартире было чуть прохладно. Он чувствовал это кожей – тонкая футболка, босые ноги на тёплом полу.
– Ты проснулся, – раздался за спиной голос.
Не Алены.
Он обернулся – и не обернулся; сон странно нарушал привычную механику. Просто в следующий момент перед ним уже была она.
Её лицо он не мог потом описать детально. Не модель, не какая‑то актриса. Просто женщина, в которой всё было… уместно. Русые волосы, тонкая линия шеи, мягкие, от тёплого света чуть прищуренные глаза. В этих глазах не было ни упрёка, ни требовательности. Только простое: «ты здесь, и это хорошо».
Она поставила его чашку ближе, как будто знала, что он всегда забывает, где оставил.
– Ты соня, – сказала она с улыбкой. – Я уже подумала, что ты не встанешь.
Он хотел было оправдаться – автоматическое «встреча затянулась», но вдруг понял, что здесь… не нужно.
Она что-то говорила так, как будто у него в календаре было свободное окно на целый день. И это почему‑то не казалось фантазией, не требовало от него срочно полезть за телефоном и выдернуть ассистента.
Где‑то в глубине сознания мелко скреблось: «а дети? а дом? а Алена?», но в этом сне у этих слов не было веса. Как будто где‑то, в другой жизни, это всё было, но здесь – нет.
– Хорошо, – услышал он собственный голос.
Он сел за стол. Она налила ему ещё кофе, мягко коснулась плеча – не требовательно, а как будто проверяя, на месте ли он.
Он вдруг осознал, что не ждёт удара. Не ждёт, что сейчас кто‑то зайдёт и начнёт: «почему ты», «сколько можно», «а я».
Ему ничего не предъявляли. Ни за поздние ночи, ни за бессистемный график, ни за «уровень» кого бы то ни было.
– Тебе хорошо? – спросила она так просто, как будто спрашивала: «ты наелся?».
Он хотел ответить: «Да», но слово застряло в горле. В это «хорошо» вдруг полезли обрывки: Яна в пижаме: «В ночь?», Аленин крик, мамино «ты не того уровня жену выбрал», Ленино «он созреет».
И на секунду в этом светлом утре закололо.
– Нормально, – сказал он по привычке.
Она тихо усмехнулась, наклонилась ближе:
– Тут либо плохо, либо хорошо. Остальное – самообман.
Он хотел возразить, но в этот момент из динамика – откуда‑то сверху – пролился знакомый уже звук: тот самый тёплый гул, с которого всё началось. Звук набирал громкость, накладываясь на её голос, на запах кофе, на свет из окна.
Мир кухни чуть дрогнул, как картинка на мониторе, который кто‑то собирается выключить.
– Ты придёшь ещё? – спросила она вдруг, глядя прямо.
Он не понимал, спрашивает ли она о сегодняшнем вечере, о жизни вообще или о следующем сне. Но кивнул.
– Приду, – ответил он.
***
Он открыл глаза резко, как человек, который боялся, что не успеет вдохнуть.
Потолок. Тот же. Комната. Кресло. Плед сбился на одну сторону. Руки чуть дрожали.
– Всё в порядке, – голос Златы прозвучал негромко. Она всё это время сидела в том же кресле в углу, никуда не уходила. – Не спешите вставать.