Он попытался вдохнуть глубже. Воздух кабинета пах не кофе, а чем‑то нейтральным, стерильным.
– Сколько прошло? – спросил он, глядя в потолок.
– Около сорока минут, – ответила она. – Как вы?
Он замолчал, прислушиваясь к себе. Сейчас любое слово казалось предательством. Если он скажет «ничего особенного» – будет врать. Если скажет «хорошо» – признает, что ему там было лучше, чем «здесь».
– Странно, – наконец произнёс он. – Как будто… я выспался за неделю. И одновременно – как будто откуда‑то… выгнали.
– Это нормальное ощущение, – кивнула Злата. – Мозг не привык, что ему дают прожить что‑то не по привычному сценарию. Он держится за старое.
Она чуть наклонила голову:
– Там было место, где вам было спокойно?
Он увидел перед собой окно, красные крыши, её глаза над чашкой.
– Да, – коротко сказал он.
– Это важная точка, – отметила она. – Ваш мозг её нашёл сам. Без подсказок.
Пауза.
– Антон, я не буду сейчас требовать, чтобы вы что‑то «анализировали». Я только попрошу вас одно: сегодня не делайте резких движений. Не принимайте никаких судьбоносных решений, не выясняйте отношения, не лезьте в тяжёлые разговоры. Позвольте этому опыту чуть‑чуть осесть.
Он сел, медленно, чувствуя странную лёгкость в голове и тяжесть в груди.
– И… что дальше? – спросил он. – Мы будем повторять?
– Это зависит от вас, – ответила она. – Я бы рекомендовала ещё пару таких сеансов, прежде чем мы вообще полезем в вашу историю. Сейчас любой разговор о вашей жизни будет проходить через старый фильтр.
Она чуть улыбнулась:
– А сегодня – просто дайте себе право на отдых и вечер без выяснений кто прав и кто виноват. Если сможете.
Он усмехнулся:
– Это вы сильную задачу ставите.
– Я ничего не ставлю, – спокойно сказала она. – Я просто предлагаю.
Он встал, взял куртку. Телефон вибрировал в кармане: три пропущенных от Алены, одно от матери, два – от ассистентки. Обычная жизнь накатывала обратно.
– Спасибо, – выдавил он, сам не зная, за что именно.
– До встречи, Антон, – сказала Злата. Не «если решите», не «подумайте». Как факт.
Выйдя на улицу, он постоял, смотря на людей, которые спешили мимо: все уставшие и с тусклыми глазами, в которых не было ничего.
Он остановился у машины, закрыл глаза на секунду. Внутри всё ещё теплился остаточный вкус того кофе, которого никогда не было.
«Приду ещё?» – вспомнились слова женщины из сна.
Открыл глаза, посмотрел на экран телефона. Он не стал перезванивать ни Алене, ни матери. Если что-то срочное, напишут, а слышать упреки и нравоучения, ему сейчас не хотелось.
Он убрал телефон в карман, сел за руль и впервые за долгое время ехал с лёгким, почти детским ожиданием: как будто где‑то, по ту сторону знакомой Москвы, его уже ждали в кухне с большим окном.
Глава 8
Когда за Антоном закрылась дверь, кабинет снова стал тем, чем был всегда: прямоугольником воздуха, в котором ничего лишнего.
Злата несколько секунд сидела неподвижно, глядя на пустое кресло напротив. Она любила эти минуты – промежуток между «был» и «уже ушёл», – когда пространство ещё помнит позу, звук голоса, мимику, несказанные и сказанные переживания.
Она как будто впитывала это, позволяя себе на секунду соединиться с каждым. Становилась их «я» – настолько, насколько это было нужно для работы. Это давало ей главное: возможность видеть глубже и знать больше, чем они сами.
Это позволяло быть выше. Указывать, что и кому делать. Быть той, от кого зависят.
И ей это нравилось. Нравилось, как на неё смотрят, как к ней тянутся, как ждут её слова – иногда единственного, которое вдруг меняет ход чьей‑то жизни. Нравилось сидеть над всем этим человеческим хаосом и решать: кому – остаться, кому – выйти, кому – дать шанс, а кому – мягко закрыть дверь.
Это было то, к чему она шла много лет: неприметная фигура в тёмном платье с большим белым воротником, внешне слабая женщина, которая держит за яйца столько народу, что её картотека давно ведёт счёт не на тысячи.