– Я не знаю, как это объяснить, просто чувствую, – спокойно ответила она. – словно сама вижу, как ты что‑то вспоминаешь и тут же запрещаешь себе вспоминать. У детей так бывает, когда им запрещают сладкое.
Он резко вспомнил, как в детстве мать отодвигала от него тарелку:
«Хватит. У тебя будет живот, как у соседского мальчика. Хочешь быть как он? Мужчина должен быть подтянутый, а не тряпкой».
Он тогда стоял, чувствуя, как желудок сводит от запаха какао и масла.
– Ешь, это вкусно – сказала женщина.
Он взял пирожное, откусил. Вкус оказался… правильным. Не «улучшенной версией», не ресторанной вариацией. А тем самым, забытым.
– Тебе хорошо? – спросила она.
Он хотел сказать «нормально» – привычное, как всегда и всем.
Но во рту было сладко и немного горько, как от слишком крепкого кофе.
– Да, – выдохнул он. – Хорошо.
Она присела напротив, подогнув под себя ноги. На стене за ее спиной висят фотографии, их много. На одной – он. Улыбается. Без галстука, в простой футболке, с небритым подбородком. Рядом – та женщина. На другой – он и какой‑то мальчик лет семи, с растрёпанными волосами, смеются, уткнувшись друг другу лбами.
Внутри что‑то болезненно дёрнулось, он столько раз просил Алену повесить на стены фотографии, он даже их напечатал, но они так и остались валяться где-то в шкафу, потому что жене некогда…
– Ты придёшь ещё? – снова спросила она.
– Приду, – ответил он.
И в этот момент он почувствовал, как его тормошит Артем:
– Эй…Ты где, а? – Артём тряс его за плечо.
—Извини, задумался, —машинально ответил Антон.
– Слушай, – словно переводя тему произнес Артём. – Мне сегодня звонила твоя мать.
Антон поднял брови:
– Маман? Тебе?
Антон всегда произносил «мама» на французский манер – с ударением на последний слог, или вовсе этим старым «Маман». Ему с ранних лет казалось, что его мать сошла со старых фотографий: строгая, чопорная, надменная. Он так и не смог понять, что когда‑то вообще могло связать её с отцом – настолько разными они были.
– Ага, – кивнул Артём.
Он изобразил её интонацию:
– «Артём, вы же близкий друг моего сына. Мне бы хотелось понимать, что у него происходит. Меня тревожит состояние их дел с Аленой».
Антон рассмеялся, так точно Артем копировал интонации матери.
– Д, моя маман, как всегда, не умеет не контролировать. Но даже для нее это уже слишком, звонить моим друзьям. Видимо ее что-то действительно за беспокоило. Ладно, я поговорю с ней. Надеюсь, ты ничего ей не говорил?
—Естественно нет, сказал как обычно, что у тебя много работы и дел, а Алена пристает с тем, что ей мало внимания уделяется.
—Спасибо! Это то, что и я ей постоянно говорю, —усмехнулся Антон, —надеюсь, ты избежал лекции о том, что надо слушать маму и жениться на правильных девочках?
– Ну а кто ж нас бестолковых направит на путь истинный, – отмахнулся Артём. – Она искренне за тебя переживает.
—Угу, —буркнул Антон себе под нос, —он хорошо знал свою мать и то, что она больше переживает за статус и за то, какой внешний облик и количество нулей на банковской карточке.
Он допил виски. Где‑то в глубине уже шевелилось: «Если Алену починят, захочу ли я возвращаться в ту квартиру с большими окнами и фотографиями на стенах?»
Глава 11
Он тихо, словно воришка, открыл дверь дома.
«Докатился, в свой дом вхожу так, словно я чужой тут», —подумал он, аккуратно снимая ботинки и положив ключи на тумбочку у входа.
Свет в коридоре был выключен, только из кухни пробивалась полоска жёлтого света.
На кухне Алена сидела за столом, в халате, с бокалом вина. Бутылка – наполовину пуста. На столе – тарелка с сыром и оливками.
– Привет, – сказала она. Голос был хриплым.
– Привет, – ответил он.
Он ожидал привычного: «Где ты был?», «Почему не отвечал?», «Ты вообще…».
Этого не последовало.
– Дети спят? – спросил он.
– Угу, – кивнула. – Матвей вырубился в девять. Яна… долго крутилась, но уснула.
Пауза.
– Вина хочешь?