Предложение застало его врасплох.
– У нас повод? – автоматически спросил он.
—Нет, просто так, без повода.
Она встала, достала бокал, налила.
– Держи.
Они сидели напротив, как два соседа по купе, которые случайно оказались в одном вагоне.
– Ты… – начала она и запнулась.
Он ждал: «Ты опять…». Но она сказала другое:
– Ты как?
Он даже не сразу понял, что вопрос – ему.
– Нормально, – по инерции выдал он.
Она усмехнулась, глядя в бокал:
– Ты всегда так говоришь. Даже когда тебя трясёт.
Он промолчал.
Вино медленно разливалось по телу, смывая чуть‑чуть тугой узел под рёбрами.
– Я… – Алена покрутила бокал, – я сегодня почти не кричала. Поздравь меня.
Он посмотрел на неё внимательнее.
– Герой дня, – усмехнулся он.
– Ага, – она тоже усмехнулась.
Они выпили ещё по глотку.
Тишина между ними в этот раз была другой. Не взрывной, не ожидающей выстрела. Скорее, как пауза между раундами, когда оба слишком вымотаны, чтобы махать руками.
– Почему ты не берёшь трубку? – всё‑таки спросила она. – Я не про «каждую минуту». Я про… вообще.
Он пожал плечами:
– Не хочу ругаться по телефону.
– А дома – хочешь? – спокойно уточнила она.
Он выдохнул:
– Не хочу ругаться вообще.
Она посмотрела на него, как на незнакомца:
– Удобная позиция. Ничего не говорить, ничего не решать. Просто… ездить туда‑сюда.
Она замолчала, а потом спросила, словно давно хотела и откладывала:
– Ты в Москве ночевал?
– Да, – честно ответил он.
– Один? – уточнила она.
Вопрос не был ни истеричным, ни обвинительным. Скорее, как медицинский: «У вас была температура?»
– Да, – снова честно ответил он. – Один.
Она кивнула.
– Я тоже, – произнесла она. – Одна.
Он молчал.
Вино делало своё дело. Острота последних дней притуплялась, края сглаживались. В голове поднималось другое – старое, забытое. Как когда‑то они сидели на кухне в съёмной однушке и смеялись над тем, что у них одна чашка на двоих.
– Помнишь, – вдруг сказала Алена, – как мы когда-то в палатке у метро ели это мерзкое пирожное «Картошку»?
Он вздрогнул.
– Какую? – переспросил хрипло.
– Ну эту, – она махнула рукой. – С крошками, вся в какао, пирожное было какое-то ужасное, как пластилин… Ты тогда сказал, что не будешь есть её, пока не заработаешь на нормальные десерты.
Она усмехнулась.
– Кажется, ты заработал.
Он смотрел на неё, чувствуя, как внутри что‑то переворачивается.
В голове всплыло: кухня в съёмной, «Картошка» на двоих, её тогдашние тонкие руки у него на шее.
И – другая кухня. Другая женщина. Та же «Картошка» – но уже не как дрянь, а как то, что он хотел и любил, но почему-то забыл.
– Я и забыл, – выдохнул он.
– А я помню, – спокойно сказала она. – Я многое помню, Антон. Даже то, что, кажется, ты сам про себя забыл.
Он посмотрел в бокал.
Ещё глоток. Ещё. Тепло расползалось по телу, по рукам, по шее. В напряжении, в котором он жил последние месяцы, это было почти как наркоз.
– Ты устал, – тихо сказала она. – Я вижу, —и тихо добавила, —Я тоже.
Он не понял, кто первый встал из‑за стола, кто первый подошёл к кому и как их руки нашли друг друга. Это было не похоже ни на старые их ночи, ни на последние, редкие, механические попытки «для здоровья». Больше на два тела, которые слишком долго ходили по холодному дому и вдруг на секунду нашли тёплое место. Она дрожала. Он – тоже.
Он был грубее, чем хотел. Она – тише, чем когда‑либо. Где‑то рядом, в другой жизни, возможно, та женщина из сна сидела с чашкой кофе и смотрела в окно.
В самый разгар, когда дыхание сбилось, когда он вцепился ей в плечи, а она – в его спину, из груди вырвалось:
– Господи… как хорошо с тобой… Лада…
Она замерла. Тело на секунду стало каменным.
Он сам услышал собственное слово с задержкой, как эхо. Отпрянул, как от удара током.