Она чуть сжала его руку.
– Говорят, её до сих пор иногда видят здесь, в сумерках. Женщина в сером платье, которая ходит по кругу и бормочет: «Где у нас дырка?»
Он фыркнул:
– Романтично, «бухгалтер‑призрак».
– Не бухгалтер, – возразила она. – Хозяйка. Это разные роли.
Они подошли ближе. Дом был странно живым. Высокие окна, кое‑где – свет.
– В каждом таком доме, – продолжила она, – жили не только люди, но и их решения. Любовь, сделки, предательства, браки по расчёту. Если долго всматриваться, кажется, что стены шепчут.
Она подняла голову, прищурилась.
– Вот в этом, например, один купец держал любовницу на последнем этаже, а жену – на втором. И обе думали, что живут жизнью, которой им «повезло». А он умер, ничего нигде не оформив.
Она повернулась к нему.
– И дом потом десять лет делили.
Он помолчал, глядя на окна.
—Зачем ты мне всё это рассказываешь? —спросил он.
Она улыбнулась краем губ:
– Мне нравятся эти истории, они дают понимание, что все в этом мире повторяется, ничего не ново и все наши стремления, действия —все уже было. Но вопрос всегда в том, приносит ли это счастье. Вот ты, например, ты любишь думать, что всё можно контролировать бумагами.
Она чуть наклонилась к нему:
– А город давно живёт по своим законам. Есть старая московская примета: если хочешь сохранить дом – не делай вид, что ты в нём бог. Город таких не любит.
Он хотел возразить – сказать, что он никем себя «богом» не считает, что он просто делает всё, как умеет. Но в груди неприятно ёкнуло.
Всплыло: «Я всё тащу на себе», «от тебя толку никакого», «я решу, как будет правильно».
Они шли ещё какое‑то время молча.
Город вокруг был странно живым: то где‑то в проулке играла скрипка, то из подземного перехода тянуло жареным каштаном, то в высоком окне промелькнула пара – мужчина и женщина, ругающиеся жестами.
– Ты веришь в городские легенды? – спросила она.
– Нет, – отрезал он. – Я верю в договора и камеры наблюдения.
– Напрасно, – мягко сказала она. – У договоров тоже есть тени. Особенно у тех, которые подписывают, думая только о себе.
Он открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент картинка дрогнула, как будто кто‑то ударил по поверхности воды. Парк расплылся. Вместо её руки он почувствовал под пальцами край простыни.
Он резко вдохнул. Потолок. Его потолок. Квартира. Тишина.
Сердце билось слишком быстро, как после бега.
Он провёл ладонью по лицу, как будто пытаясь стереть остатки сна.
«Дом, купчиха, вопросы “а что, если мы всё потеряем”…» – обрывки крутились в голове.
Он сел на край кровати. На тумбочке – телефон, папка с договором и фотография: он, Алена, дети. Все улыбаются и кажутся счастливыми. «Кажутся» – ключевое слово.
Он вспомнил, сколько они ругались из‑за этой фотосессии: наряды, время, место… Но всё же – они были здесь, в этом мире. Это была его семья.
Он долго смотрел то на папку, то на фотографию, словно пытаясь свести эти два мира в один и набрал номер. В такие моменты у него всегда срабатывал старый рефлекс: «надо посоветоваться с тем, кто старше и умнее». Хотя с возрастом всё чаще оказывалось, что «старше» не всегда равно «мудрее».
– Антон, – голос Тамары Петровны был, как всегда, собранным. – Ты живой?
– Вроде, – отозвался он. – Мам, у тебя пять минут есть?
– Для тебя – всегда, – ответила она. – Что случилось?
Он провёл рукой по волосам.
– У нас с Аленой… – начал он, – всё становится всё хуже. Мне кажется, я пытаюсь, но все заканчивается тем же—скандалом. Я уже не помню, когда мы разговаривали, а не воевали.
Он чувствовал, как слова вырываются, как вода из прорвавшейся трубы:
–Она вечно чем‑то недовольна, вечно претензии.
Он сглотнул.
– И тут мне… предложили вариант. Есть центр. Не психушка, не марафон, а нормальное место. Для таких семей, как мы. Я был там, поговорил. Они… предлагают программу для Алены. Чтобы ей… и нам… стало легче.
На той стороне повисла короткая пауза, во время которой он почти увидел, как мать поправляет прядь волос и прищуривается.