Расклад был мрачным и до конца не понятным. Ей было трудно его интерпретировать.
Валя несколько секунд еще смотрела на карты, потом одним движением собрала их в колоду. Она знала это ощущение: есть вещи, которые даже подруге не надо выкладывать в лоб. Не потому, что жалко правды, а потому что на пороге операции пациенту не помогают рассказы про возможные осложнения.
Она убрала колоду обратно в шкатулку, но не захлопнула, оставив крышку приоткрытой, как в ожидании того, что разговор с картами ещё не закончился.
Минут через десять тихо звякнул звонок. Алена.
Она вошла и на секунду просто опёрлась спиной о косяк, словно собирая воздух.
– Ты бледная, – констатировала Валя. – Садись. Я тебе свой фирменный чай заварю на специальных травках, сразу в чувства придешь.
– Давай, – ответила Алена. Голос был хриплым и даже безжизненным.
Она поставила перед ней чашку, села напротив и только потом спросила:
– Ну, давай. Что там у тебя?
Алена обхватила кружку ладонями, грея остывшие пальцы.
– Я была у неё, – сказала она. – У этой… Златы.
Она коротко, без деталей, пересказала визит: кабинет, ровный голос, фраза «ваш муж уже был у меня до вас», информация о том, что программа в центре уже оплачена. И – про сухое сообщение от Тамары Петровны, в котором та фактически объявляла решение «по центру» принятым и рекомендовала «отнестись разумно».
– Антон так и не позвонил, – добавила Алена. – Никакого разговора. Только смс: «Мне кажется, так будет лучше».
Она усмехнулась:
–Знаешь, там все так говорят: «лучше», «мягче», «для твоей же пользы». Только в этой мягкости ты вдруг обнаруживаешь, что тебя уже куда‑то записали, оформили и отправили.
Валя выслушала молча. Внутри у неё снова шевельнулась та же странная тревога, что и после звонка.
– То есть, – подвела итог она, – тебя уже включили в их план.
Алена кивнула:
– Да. Я уже сказала, что поеду, – и почти шёпотом добавила,—Но… мне страшно. Реально.
Она подняла глаза:
– С одной стороны, я понимаю, что так, как сейчас, дальше нельзя. С другой – я вижу, как они всё это упаковывают. И думаю: а что будет со мной, когда они закончат?
Валентина посмотрела на колоду, лежащую между ними.
– Слушай, я тебе уже говорила, они странные. Но реально я не знаю ни одной истории, где бы в итоге женщина осталась без ничего. Она или становилась той, которая будет получать от мужа все, что и было раньше, но жить спокойно, либо получает свободу… полную. А что будет важно тебе— это ты уже решишь там сама.
Она подтянула шкатулку и внимательно посмотрела на Алену, словно пытаясь понять, что же она все-таки выберет.
– Хочешь – спросим, – предложила она.
Алена молча кивнула. Она и хотела, и боялась, даже не знала, чего сейчас больше. Скорее всего больше в ней было иного: растерянности от неизвестности. —Знаешь, я боюсь, —сказала она, – не того, что там будут делать. А того, что я вернусь… другой. И не буду знать, что с этим делать.
Она помолчала, словно собираясь сказать что-то сокровенное.
– И ещё я боюсь, что не вернусь. В смысле – домой. Что пойму, что возвращаться некуда. Или не хочется. Или случится еще что-то, что изменит меня полностью и я стану не женой, мамой, а чем-то страшным, тем, кто делает ходы и пожирает фигуры на шахматной доске.
Алена прикрыла глаза и словно сосредоточившись произнесла:
–Кто я на самом деле и что меня ждет после того, как я вернусь.
Валентина вздрогнула, вспомнив свой недавний расклад. Руки тасовали карты. Она удивилась, поворачивая их лицом. В раскладе явно что-то изменилось.
– Ну здравствуй, королева, – тихо сказала она.
В центре лежал Аркан, который в этой колоде назывался «Властительница». Женщина на троне, без короны, но с тяжёлым ожерельем на шее. В одной руке – скипетр, в другой – фигура шахматного коня. На коленях – ребёнок, у ног – дом и поле.
– Это кто? – насторожилась Алена.
—А это ты, – кивнула Валя. – В том виде, в котором ты можешь быть, если доживёшь до себя настоящей.
Рядом легли ещё карты.
С одной стороны – трансформированная Смерть: всё тот же хирург, но на второй картинке под его руками уже не просто тело, а словно выложенный из осколков новый силуэт.
С другой – карта, которая в этой колоде заменяла классическую «Справедливость»: женщина с завязанными глазами, держащая в руках не весы, а открытый договор. На нём – две подписи и пустая строка внизу.