Антон усмехнулся:
– Пока только словом. Но это, знаешь, больнее.
Мужики засмеялись. Кто-то стукнул его по плечу – не по‑доброму, а по‑своему, мужским одобрением: «Ты ещё держишься, значит, свой».
Антон взял бокал, сделал большой глоток. Виски ожёг горло и медленно потёк вниз, раскручивая внутри тугой узел.
– Ну что, рассказывай, – Артём откинулся в кресле, устроился рядом. – Как твой домашний сериал называется на этой неделе? «Брак. Сезон 3. Новые серии»?
– «Ад подмосковный», – отрезал Антон…
– Ага, – Артём кивнул. —Опять тарелки, маты, слёзы?
– Тарелка была, – Антон ухмыльнулся краем рта. – Разлетелась красиво, как в кино. Дети, естественно, всё слышали. Я говно. Она жертва. Дом – тюрьма. Ну, классика жанра.
– Кто первый начал? – лениво спросил кто-то с другого конца стола.
– Посуда, – ответил Антон. Мужики заржали.
– Ладно, – Артём поднял ладонь. – Шутки шутками. Что там реально? Ты как? Ты в прошлый раз говорил, что уже на грани.
Антон помолчал, глядя сквозь стену дымка на огни города. Обычно он не любил расшаркиваться про личное. Но сегодня внутри всё и так было наружу – после кухни, смс Алены, бешеного монолога в машине.
– Я заебался, – сказал он просто. – По‑другому не скажешь. Я прихожу домой – и меня встречают не люди, а претензии. Всё неправильно. Всегда. Я либо мало работаю, либо много. Либо мало дома, либо слишком часто с телефоном. Я не помню, когда в последний раз зашёл и просто… сел. Без разборов полётов.
– Ну так заведи себе вторую жизнь, – фыркнул кто-то. – Как нормальные люди. Есть семья, есть запасной аэродром. Душа отдыхает.
Артём посмотрел на того, потом на Антона.
– У него уже был аэродром, – сказал он. – И не один.
– Было дело, – Антон пожал плечами. – Не помогло. Это не аэродром, это так… – он поискал слово, – зарядка телефона. На ночь. Наутро всё равно разряжается.
– А я думал, ты с этой… как её… – Артём щёлкнул пальцами. – Которая у тебя полгода висела на хвосте. Ресницы, сиськи, вот это всё. Мне казалось, ты прям ожил.
Антон хмыкнул.
– Я и ожил. На время. Это было… знаешь… – он сжал и разжал пальцы, – как вспомнить, что ты ещё живой, что с тобой можно говорить не про подгузники и кружки. Чтобы не забыть, как это вообще делается.
– А подружка? – не отставал Артём. – Она-то что? Я помню, как ты приходил, глаза горели, как у студента.
– Подружка решила, что если я её трахаю, то это автоматически даёт ей абонемент на место жены, – отрезал Антон. – Стала предъявлять: «ты обещал», «ты говорил», «ты уйдёшь от неё»… Я ей честно сказал: у меня двое детей, большой дом и бизнес. Я не собираюсь всё это взрывать ради чужих ресниц. Она обиделась. Ушла. Нашла себе другого.
– И правильно, – кто-то вставил. – Тут главное – не путать физкультуру с любовью.
Снова смех. В нём было и облегчение, и какая-то общая мужская усталость. Все за этим столом так или иначе проходили через версии одного и того же: жена/бывшая/любовница/дети/адвокат/психолог.
– Слушай, а Алена знает про ту? – спросил Артём тише, повернувшись к нему боком.
Антон посмотрел на него:
– Если и догадывается, то молчит. Мы же приличные люди, у нас свои игры. Она не задаёт лишних вопросов, я не выкладываю грязь на стол. Хотя при желании она могла бы найти всё, конечно. Женщины, если хотят, находят.
– Женщины всё чувствуют, – отозвался кто-то. – Просто иногда делают вид, что нет.
– Ну, – Артём повёл плечом, – значит, Алена тоже не святая. У тебя ж звоночки были.
Антон фыркнул:
– У меня был звонок один. В виде фотки из клуба какого-то, где она с подружками, шампанское, танцы. Потом её стошнило в два часа ночи, я забирал её из туалета. Больше она не экспериментировала. Ей проще сделать вид, что она жертва. Роль выучена.
Он услышал в собственном голосе горечь и понял, что устал даже от самого себя.
Артём немного помолчал, крутя бокал в пальцах.
– Ты развод всерьёз рассматривал? – спросил он наконец.
– Сегодня – да, – честно сказал Антон. – В машине ехал и думал: ну его нахер. Развод, алименты. Я буду приезжать по воскресеньям, дарить подарки, делать фоточки «мы с Яной на катке», Алена будет рассказывать всем, какой я тиран и как она героически выживает. И тишина. По крайней мере дома.