– Я сказал – разойтись, – резко произнёс Олег, зыркнув строго на женщин у стены.
Они закатили каталку внутрь. Дверь мягко закрылась. Как будто и не было здесь ничего.
Алена почувствовала, как по спине прошёл холодок, которого не было даже во время Антоновых криков. Вся стерильная, выровненная красота вокруг вдруг чуть‑чуть сместилась, как декорация, из‑под которой показался бетон.
«Если у них всё так под контролем, – подумала она, – почему возникают острые эпизоды?»
После ужина ей, как обычно, напомнили об «окне связи»:
– У вас есть двадцать минут, чтобы, если хотите, связаться с семьёй, – нейтрально произнесла девушка на ресепшене и придвинула к стойке планшет.
Алена уставилась на подсвеченные имена. Пальцы зависли над экраном – и она вдруг очень ясно поняла, что не хочет их слышать. Как будто между ними и ею – толстое стекло.
Она покачала головой:
– Нет, спасибо, мне не нужно, – и пошла в сторону своей палаты.
«Я плохая мать, да? – спокойно спросила она себя. – Плохая жена?»
«Ты просто сейчас Алена, не жена и не мать», – ответил ей внутренний голос.
От этой мысли стало одновременно стыдно и… немного легче. Как после того, как наконец перестаёшь держать тяжёлую сумку, которую давно не можешь нести, но стеснялась признаться. А ещё перед глазами вспыхнул тонкий браслет на запястье женщины – почти такой же, как у неё самой, подарок Антона на какую‑то годовщину, – как будто чья‑то прежняя жизнь здесь превращалась просто в деталь на руке у “острого эпизода”.
Глава 22
«Хорошо, что у нас дом большой, можно быть в разных комнатах и не пересекаться. Как люди живут в маленьких квартирах и умудряются не убить друг друга», – думал Артём, выдавливая на тренажёре подход за подходом. Мышцы уже горели, как будто физическая боль могла заглушить ту, которая сидела внутри.
Телефон зазвонил в самый неподходящий момент – когда Артём пытался отогнать мысли о Лене и о том, что в запале ударил жену.
На экране – Саша.
Артём на секунду задумался: сбросить, перезвонить позже? Но внутреннее чувство «что‑то не так, он обычно пишет перед тем, как набрать» сжало грудь.
– Да, – он взял трубку, вытирая ладонью пот со лба.
На том конце было дыхание. Тяжёлое, рваное.
– Артём… – голос Саши сорвался, будто он впервые за долгое время позволил себе не держать лицо. – С Катькой беда.
У Артёма в животе всё сжалось.
– Что значит – беда? – он автоматически ушёл в привычную чёткость, которая включалась, когда требовалось решить какую‑то проблему или ситуацию. – Конкретнее.
– Её… – Саша проглотил слюну. – У неё вечером случился приступ… её колотило, она как в бреду была, такой я её никогда не видел. Хотел скорую вызвать, но набрал Злате, она бригаду прислала, отвезли в санаторий. Тут… реанимация, какие‑то аппараты. Врачи говорят, что делают всё возможное.
– Где ты? – коротко спросил Артём.
– В центре. Они говорят, что предупреждали… что Катя была тяжёлым пациентом. Но… Артём, я не понимаю, вроде уже всё было хорошо. Она не срывалась, не сидела на колёсах, была такой… ровной, улыбалась… дети радовались. А тут… я… знаешь, я боюсь… боюсь, что её не спасут… а ещё боюсь, что если спасут, она будет такой, какой я её ночью видел… Тёма, это так страшно, – голос его звучал глухо и безжизненно.
От этого голоса у Артёма похолодело всё внутри. Он словно увидел Катю в белой рубашке, с растрёпанными волосами, прыгающую на кровати, как она иногда устраивала в клубах на столе, но с одной разницей: там такими были все, а тут она одна – с выпученными глазами и пеной у рта. И рубашка на ней уже не та, что подчёркивает фигуру, а та, что сковывает тело завязанными сзади рукавами, чтобы больной не мог себя поранить.
– Я сейчас приеду к тебе, – сказал он. – Подожди меня.
– Спасибо, – тихо произнёс Саша. – Извини, что напряг, но мне не к кому больше обратиться… Я предупрежу, что ты приедешь, – и он положил трубку.
Дорога до центра заняла меньше времени, чем обычно.
Олег встретил его у административного корпуса. Сегодня в его вежливости было чуть больше официоза, чем обычно.
– Алексеев Александр Иванович в медблоке сейчас, – сообщил он. – Пойдёмте, я проведу.