В коридоре административного корпуса было спокойно, словно никаких острых эпизодов и не было. Спокойная девушка в синем платье подняла взгляд от монитора, кивнула: его здесь знали.
– Злата Юрьевна тут? – спросил он, даже не поздоровавшись как следует.
Девушка коротко позвонила по внутренней связи, выслушала ответ и сказала:
– Да. Я свяжусь с ней сейчас, уточню, сможет ли она вам уделить время.
Она быстро написала несколько сообщений. Ответ, видимо, пришёл быстро.
– Проходите, кабинет как обычно. Злата Юрьевна вас ожидает, – и девушка опять уткнулась в монитор.
Злата стояла у стеллажа, повернулась к нему сразу, без удивления.
– Присаживайтесь, – сказала она. – Чай, вода?
– Обойдусь, – отрезал он и сел, даже не дав себе времени оглядеться. – Я был здесь много раз. Приводил к вам достаточно людей по своей рекомендации.
– Да, – она кивнула. – Вы делаете всё очень хорошо. Ваш тандем с Еленой очень удачен. Благодаря вам многие дошли до нас, вместо того чтобы застрять в бесконечном круге ссор и таблеток.
– Некоторые… не дошли, – спокойно произнёс Артём. – Я сейчас про Катю.
В её лице ничего не дёрнулось.
– Состояние Екатерины – тяжёлое, я вам это сказала в коридоре, когда вы с Александром подошли ко мне, – сказала она. – Но её состояние всё же стабильное. Мы делаем всё возможное, и вы это видели. Сложные случаи – это всегда риск.
– Мне не нужны формулировки для отчёта, – перебил он. – Я слышал это уже три раза.
Он наклонился вперёд.
– Мне нужно понять, во что я тут у вас привожу людей. Как часто у вас бывают такие "исходы", когда витрина превращается в пациентку под аппаратами? Где граница между лечением и экспериментом? Вы хотя бы сами себе её проговариваете?
– Артём, я вам предлагаю уменьшить накал в речах, иначе у нас не получится конструктивного разговора. Вы делали свою работу, за которую получаете приличное вознаграждение, мы делаем свою работу. И давайте так и будет продолжаться, – голос её стал жёстким, с нотками металла. – Но вы задали вопрос, а я за честность. Вы же честный ответ хотите?
– Честный, – уже спокойнее ответил он. – Красивые вы и так умеете.
Она чуть улыбнулась.
– Хорошо. Честный.
И продолжила после небольшой паузы, словно делая усилие, рассказывая ему больше, чем обычному сотруднику:
– В нашем центре есть элемент эксперимента, – сказала она. – Мы работаем на стыке психотерапии, нейронаук и фармакологии. Берём на себя то, за что государственная система не возьмётся никогда: разрушенные семьи, людей на грани. И мы помогаем тем, кто сосредоточен на увеличении капитала страны, ресурсов и управления. Мы даём возможность тем, кто должен приносить результат, этот результат приносить, а элементы, которые мешают, мы либо лечим, либо даём им альтернативное решение. Статистика у таких случаев всегда будет грязной.
Она сделала паузу.
– Да, бывают тяжёлые исходы. Иногда организм не выдерживает. Иногда психика. Но если вы спросите меня, что лучше: десять лет медленного гниения в бытовом аду – или рискованный шанс на перестройку, – я выберу второе. И я честно говорю это тем, кто соглашается.
– Они соглашаются не на реанимацию, – тихо сказал Артём. – Они соглашаются на "санаторий с программой для пар".
– Они соглашаются на шанс, – поправила она. – Никто не обещает им хеппи‑энд. Вы взрослый человек, Артём. Вы это понимаете не хуже меня.
Он хмыкнул.
– А мне кажется, что ваша система делает из людей цифры, – сказал он. – И что я был тем, кто эти цифры вам поставлял. За процент.
Он отвёл взгляд к окну.
– Я видел Катю у себя на кухне – живую, довольную. И видел её под проводами. И не могу отделаться от мысли, что между этими двумя картинками есть вы. И я.
– Между этими картинками есть её выбор, – спокойно ответила Злата. – Вы же знаете её историю. Зависимости, суицидальные попытки, невозможность держать ни одну границу. Она почти разрушила всё, что было у вашего друга. Наши протоколы смогли дать им два года той самой "нормальной" жизни, которой у них никогда не было. Они смогли родить ребёнка. Это мало?
– А если она умрёт сейчас? – спросил Артём. – Что тогда, как будет жить её муж и ребёнок?