Она вдруг чётко ощутила: роль жены богатого мужчины в стандартном варианте ей совершенно не близка. И она не хочет её надевать – даже если когда‑нибудь снова будет играть эту роль.
Глава 26
В то время как Алена в центре пыталась разобраться со своими ролями, Антон в московской квартире матери пытался разобраться с прошлым своей семьи. Чем дальше он продвигался по страницам отцовской тетради, тем больше в нём поднималось вопросов.
«Я даже не знал, что отец занимался нейропрограммированием мозга. Мать вечно отмахивалась, говоря, что он шарлатан, – а оказывается, он был выдающимся учёным, подающим большие надежды. Как так получилось, что он просто взял и повесился?»
Мать, конечно, ничего не расскажет. «Не береди», «что было, то было», «единственное его достижение – ты» – он заранее слышал её реплики. Мысль о том, чтобы поискать тех, кто знал отца, казалась одновременно заманчивой и бессмысленной: прошло слишком много лет.
Антон разглядывал рисунки схем, обрывки формул и какие‑то совсем личные заметки. Отец открывался ему с каждой страницей всё больше. И с каждой новой записью вопросов становилось не меньше, а больше.
Тетрадь была странной смесью: на одних страницах – формулы, рисунки голов в разрезе, стрелки, обозначения, на других – почти художественный текст. Иногда посреди развёрнутой схемы вдруг появлялось предложение: «Сейчас три часа ночи, я не чувствую пальцев, но впервые за долгое время чувствую себя живым». Или: «Если всё получится, людям больше не придётся засыпать с бутылкой под подушкой».
Антон перевернул страницу и наткнулся на слово, выделенное подчёркиванием: «Лада».
«Л., – начиналась запись. – Ты спрашиваешь, почему я до сих пор не ушёл. Я каждую ночь задаю себе тот же вопрос. Я знаю, что с тобой я ближе к себе, чем когда‑либо за все эти годы. В лаборатории, когда мы сидим над очередной записью, когда ты смеёшься над моей занудной аккуратностью, когда засыпаешь в кресле, а я делаю вид, что перепроверяю данные, хотя просто смотрю, как ты дышишь… В эти моменты мне не страшно быть собой. Это и есть тот “идеальный сон”, который мы искали в теории».
Антон перечитал несколько раз. Словосочетание «идеальный сон» неприятно дрогнуло внутри – как будто кто‑то чужой произнёс вслух название его собственных сеансов.
Дальше шёл текст, в котором не было ни формул, ни ссылок.
«Дома мне всё время холодно, даже когда жарко. Она ходит, как контролёр на станции, проверяя каждую бумажку, каждый мой взгляд, каждую фразу. Она говорит, что я слаб, что без неё я никто, что я дурак, если думаю уйти в свои “игрушки” и оставить семью. Она повторяет: “Я уничтожу тебя, если ты сделаешь шаг. Лишу тебя кафедры, отберу сына, сделаю вид, что тебя никогда не было”.
И я верю. Потому что она умеет. Потому что мир уважаемых людей, в который меня впустили, держится на таких, как она: на тех, кто знает, куда позвонить, кого предупредить, какую сплетню запустить.»
Антон почувствовал, как ладони вспотели. Он на секунду оторвался от текста, уставился в стену. «Сделаю вид, что тебя никогда не было» – фраза звучала слишком знакомо. Мать никогда не говорила так дословно, но интонация – её.
Он вернулся к тетради.
«Ты говоришь, что я трус, – продолжал отец. – Возможно. Я часто думаю, что был бы честнее уйти с тобой в наш проект до конца. Мы могли бы довести его до того состояния, когда никто не называл бы нас шарлатанами. Мы могли бы жить в мире, где людям не надо выбирать между бутылкой снотворного и бутылкой водки, чтобы уснуть.
Но у меня здесь сын. Маленький мальчик, который смотрит на меня так, будто я знаю, что делаю. Я боюсь стать для него подонком в чужих рассказах. Боюсь быть тем, о ком говорят: “Он бросил нас ради какой‑то бабы и своих опытов”.
Я застрял. Между миром, который мы с тобой пробуем построить в лаборатории, и миром, который она считает единственно правильным. Между адом и адом, как сказала одна умная девочка на первой конференции. Ты её знаешь».
Дальше почерк становился неровным.
«Иногда я думаю: если бы у меня было чуть больше смелости, мы бы с тобой уже жили в другом месте. В маленькой квартире, может быть, с видом на какие‑нибудь крыши. У нас была бы своя лаборатория, пусть и полулегальная. Наши сны – не те, которые мы забираем у испытуемых, а наши собственные.
Но каждый раз, когда я представляю, как она закрывает передо мной дверь и говорит нашему сыну, что папа умер или сошёл с ума, я сдаюсь. Я остаюсь здесь, в этом коридоре между мирами, и чувствую, как медленно умираю, чтобы никто не мог сказать, что я подонок».