Он лежал на старом диване в кабинете отца, положив блокнот рядом, на уровне ладони, как будто боялся, что тот исчезнет, если убрать дальше. Потолок над ним смотрел в ответ жёлтыми пятнами. Где‑то внизу хлопнула дверь, зазвенели ключи, кто‑то прошёл по подъезду и замолчал.
Антон пролистал ещё пару страниц отцовской тетради. Буквы начали расползаться: усталость и какая‑то странная тягучая тоска накрывали с головой.
«Между адом и адом», – всплыла фраза отца.
«Между адом и адом», – отозвалась Злата.
Он закрыл глаза, не пытаясь ни о чём специально думать, и окончательно провалился.
Сначала пришла не Лада, а запах. Тот самый, который он уже успел выучить до дрожи в пальцах: свежемолотый кофе и чуть тёплый хлеб.
Он стоял у окна. Лёгкий туман прятал часть города, делал его мягким.
– Ты опять смотришь туда, где тебя никто не помнит, – негромко сказала она за спиной.
Он обернулся. Лада была здесь же, как всегда – босиком, в мягкой домашней футболке, с приподнятыми вверх волосами. Лицо без макияжа, глаза – те самые: тёплые, внимательные, без постоянного прицела на его «достижения».
– Там, – она кивнула на окно, – твоя жизнь.
Он хотел возразить, но она подняла руку.
– Только не та, о которой ты привык думать. Другая. Которую ты всё время не успеваешь. Ты уже начал читать его записи. Я понимаю, это всё непросто. Я сама до конца не понимаю, как это происходит… – она обвела руками комнату, – и то, что ты появился тут… в моей жизни, – добавила она тише, внимательно посмотрев на него своим тёплым, лучистым взглядом.
Он сел, даже не спрашивая, откуда она знает про тетрадь. В этом пространстве слишком многое знало его без слов.
– Я читал, – произнёс он тоже тихо, словно боясь спугнуть неуловимое притяжение таинственности, возникшее между ними сейчас. – Я тоже не понимаю… как я оказываюсь тут… с тобой.
Он на секунду замолчал.
– И знаешь, я жду момента, когда опять приду сюда… к тебе, – он опять помолчал и добавил: – Но это бред… так не может быть.
Лада кивнула, будто это тоже не было для неё каким‑то откровением.
– В нашем мире много чего находится за гранью нашего понимания, – сказала она. – Я тоже не понимаю, что сейчас происходит. И почему я жду тебя каждый вечер, словно мы с тобой близкие люди, которые, наконец‑то, встретились. Я занималась этим экспериментом, я знала о нём практически всё, и сейчас у меня нет ответов, почему так происходит.
Она улыбнулась.
– Но это значит, что память, связь и чувства не удалось вогнать в алгоритмы. Они живут помимо нас. И это хорошо. Иначе я бы не встретила тебя.
– Расскажи мне о том, что ты помнишь, – попросил Антон, беря её за руку.
Кожа была тёплой, живой, на запястье пульсировала тонкая венка. Он провёл по ней пальцем, словно проверяя, что женщина напротив – живая. Она чуть дёрнулась от этого прикосновения, но руку не выдернула.
– Видимо, должно было настать время, – сказала Лада. – Ты слишком долго верил только её версии.
«Её» в её устах означало не Алену. Антон даже не сомневался.
Он отломил кусочек «Картошки», стоящей на столе, и почувствовал сладость, чуть влажную крошку – это детское счастье, которое он столько лет себе не позволял. Пахло не прошлым, а чем‑то очень живым, текущим.
– Я уже знаю, что он боялся, – сказал Антон. – Боялся её, боялся системы.
Лада посмотрела на него долго, не спеша.
– По‑своему он был честен, – произнесла она. – Просто выбрал честность к чужой картинке вместо честности к себе. Это тоже выбор.
Она слегка подтолкнула его взгляд в сторону окна.
– Смотри.
За окном картинка начала меняться. Дома с крышами отступили, как если бы он сделал шаг назад в карте на телефоне. Город «отдалился», стал плоским, как старый план. Сверху, в сером, проступил контур другого здания – массивного, с колоннами, с надписью над входом, которую сначала было не разобрать.
Фасад становился всё чётче. Высокие окна, тяжёлая дверь, широкая лестница. Над аркой – металлические буквы:
«Институт экспериментальной нейропсихологии сна».
Ниже – поменьше, старые, почти стёртые: «им. П. О. Селихова».