Он откинулся на спинку стула. Ладонью прижал лицо.
«Я хотя бы знаю, что не схожу с ума. Это всё реально, и оно существует», – подумал он.
«Если бы можно было остаться там навсегда, я бы не вернулась», – сказала в отчёте Лада.
«Если хочешь отличить свою жизнь от его, узнай, куда ведут тебя эти пути», – сказала Лада во сне.
Телефон на столе пискнул. На экране высветилось: «Окно связи – центр. Вы можете связаться с семьёй».
Он ещё какое‑то время сидел, уставившись в надпись. Потом взял телефон, открыл контакты и долго смотрел на имя «Алена».
Поиск контактов Ковальского он решил отложить на завтра. Для этого нужна была отдельная трезвость. Алена сейчас казалась чем‑то давним и отдалённым, но всё ещё частью того самого «правильного мира», ради которого он так старательно делал «как надо».
Он нажал «вызов».
Гудки тянулись долго. Пару раз он почти сбросил, но удержался.
– Да. Привет,– её голос прозвучал ровно, но не взвинченным, как раньше.
На секунду он растерялся.
– Это я, – глупо сказал он, хотя номер у неё был подписан. – Антон.
– Я вижу, – тихо ответила она. Без иронии. Просто факт.
Повисла пауза. Раньше в такие паузы вваливаются упрёки, отчёты, «где ты был» и «ты опять…». Сейчас – тишина по обе стороны.
– Как ты? – выдал он дежурное.
– Нормально, – сказала она его дежурной фразой. – Точнее… спокойно. Здесь так устроено, что…
Она не стала заканчивать фразу, и он услышал, как она делает вдох.
– Ты?
«Я читаю отцовские дневники, узнал, что он был в той же лаборатории, где начиналось то, что сейчас меня засасывает. Ночью я сижу на кухне в его мире, а днём подписываю договоры, чтобы поддерживать нужный уровень», – хотел сказать он.
– Тоже… нормально, – прозвучало вместо этого.
Он услышал далёкий шум голосов – не детских, взрослых. Видимо, коридор, шаги, закрывающаяся дверь.
– Дети, ты с ними разговаривала? – спросил он, сам не понимая, почему именно сейчас.
– Дети… – она помедлила. – С ними всё хорошо. Наташа мне пишет. Я… пока не звоню им.
Она добавила после паузы:
– Не готова. Не хочу, чтобы они видели меня в этом состоянии.
– Центр присылает отчёты, – сказал он после паузы. – Пишут, что ты… взаимодействуешь с кураторами. Всё «стабильно».
Она коротко рассмеялась.
– Рада за нас, – сказала она. – За нашу стабильность.
В голосе не было яда, но была такая усталость, что ему захотелось обороняться – по инерции, как всегда.
– Я… – он почувствовал, что слова застревают. Любое «я хотел как лучше» звучало сейчас отвратительно. – Я нашёл записи отца.
Он сам удивился, что произнёс это вслух.
На том конце повисла тишина.
– Твоего? – осторожно спросила она. – Про что?
– Про… всё, – он сглотнул. – Про то, как он… пытался нас не предать и в итоге предал себя.
Он закрыл глаза.
– И понимаешь, самое страшное… что я очень похож. Больше, чем думал.
Ему вдруг очень захотелось, чтобы она что‑то сказала: опровергла, уцепилась за слово, сорвалась в привычный спор. Тогда можно было бы открыть старую дорожку: он защищается, она атакует, все роли на месте.
Но она молчала. Потом только тихо сказала:
– Я рада, что ты хоть что‑то о нём узнаёшь, кроме того, что тебе много лет говорит Тамара Петровна.
Ещё пауза.
– Я… здесь тоже про себя многое узнаю. Иногда страшнее, чем хотелось бы.
Она не стала уточнять.
– Спасибо, что позвонил.
Он сжал телефон сильнее.
– Я… – начал он и понял, что не знает, чем закончить.
«Я приеду и вытащу тебя», – звучало враньём.
«Я тебя люблю» – был бы уже не тот глагол и не к тому человеку.
«Я ухожу к Ладе» – даже во сне он не решился бы сказать.
– Если… тебе что‑то понадобится… – произнёс он в итоге. – Можешь писать. Или… просить кураторов.
Фраза прозвучала криво. Он сам это услышал.
– Антон, – перебила она мягко. – Сейчас мне надо, чтобы ты хотя бы не ломал то, что уже запустил.
Голос был спокойный, взрослый.
– Я сама разберусь, что мне с этим делать. Ты займись, пожалуйста, собой. И…
Она помедлила.
– И детьми…
Эта простая фраза попала точнее любых обвинений. Он почувствовал, как в груди что‑то ёкнуло.