– Только крепость оказалась тюрьмой, а я в отличии от «той идеальной жены» —истеричкой, не справившейся с отведенной ролью.
Во сне ей снились дети, большой дом, лужайка, она в строгом костюме и … нигде не было Антона. Утром она поняла, что это был первый сон, где она была одна, без него. Раньше она часто видела сны катастрофы, в которых Антон спасает ее. А сегодня не было катастроф, не было Антона и ничего вокруг не рушилось.
***
Утром в столовой, как всегда, пахло чем‑то тёплым и бесхитростным: кашей, тушёными овощами. Еда здесь была простой, как армейская, только приготовленной аккуратно. Без острых специй, без сладкого – ничего, что сильно качало бы вкусовые ощущения.
Алена взяла поднос с завтраком и направилась к столику, где уже сидели Маша и Женя.
– Знаете, – сказала вдруг Женя, отломив кусок хлеба, – я иногда думаю, что мы все играем в одну и ту же пьесу. Только у кого‑то костюм дороже, у кого‑то бюджетный.
—Это точно. Вот возьмем меня, – отозвалась Маша, – У меня муж – не олигарх, но близко. Он всегда говорил, что я «его девочка», «принцесса». Я не работала ни дня. У меня все всегда должно было быть лучшим. Только одна проблемка: девочка не может задавать вопросы. Когда я подросла и стала их задавать, – мне очень мягко объяснили, что есть специальное место, где мне помогут «перестать бояться и научиться доверять».
Алена слушала их, чувствуя, как где‑то в груди шевелится то, что долго было сковано льдом. Она узнавала себя и не узнавалась одновременно. Схема была одна: лишить голоса, назвать голос симптомом.
Женя подняла глаза в сторону Алены:
– А кстати, тебе то что дали?
Вопрос прозвучал без подкола, просто как интерес.
Алена задумалась.
«Дом. Машину. Привычку считать себя “счастливой”, потому что всё это есть. И вечное ощущение, что это всё могут отнять в любой момент, если я буду вести себя “неправильно”».
– Иллюзию, – сказала она наконец. – Что у меня есть жизнь.
Женя усмехнулась.
– Это самый ходовой товар, – проговорила она. – Особенно в наших краях.
Она взяла стакан с компотом, сделала маленький глоток, поставила обратно и неожиданно замолчала, смотря куда‑то за спину Алены. Лицо её на секунду стало пустым, как у человека, который услышал странный звук во тьме.
Алена повернулась. Позади, у выхода из столовой, стояла Наташа – та самая, вспыльчивая, которая ещё недавно на прогулке почти сорвалась в крик от одной только фразы «не нагнетайте». Сейчас она выглядела иначе: не как маленький пороховой склад, а как сдутый шарик.
Наташа держала в руках поднос, но не садилась.
– Можно? – спросила она, указывая на свободный стул.
– Конечно, – ответила Маша, успев первой.
Наташа поставила поднос, села, посмотрела на тарелку, потом на свои руки. Пальцы чуть дрожали. Она явно пыталась что‑то сказать и не знала, с чего начать.
– Слушайте… – выдохнула она, обращаясь скорее к Алене, чем ко всем. – Я…
Она оглянулась на вход, на окно, как будто проверяла, не смотрит ли кто‑то из персонала.
– Можно я кое‑что… вам?
Она сунула руку в карман своего серого спортивного костюма, достала сложенный вчетверо листочек и, не глядя, протянула Алене.
– Это что? – автоматически спросила Алена, но уже брала.
– Там мой телефон, – быстро, сипло прошептала Наташа. – И… адрес. Родителей.
Она стиснула зубы.
– Если… если я отсюда не выйду как… ну, как вы все, – она неопределенно махнула рукой в сторону окна, – мне нужно, чтобы хотя бы один человек знал, что я была.
Женя замерла с вилкой над тарелкой. Маша поставила стакан обратно на поднос, не допив.
– Что значит – «не выйду»? – осторожно спросила Алена.
Она почувствовала, как бумага в её руке вдруг стала очень тяжёлой.
Наташа нервно усмехнулась.
– Тут же бывают… – она запнулась, подбирая слово, – истории.
– Какие? – автоматически спросила Маша.
– Когда кого‑то увозят ночью. А утром говорят…—Она сжала пальцы.– Мои родители далеко. Они зависят от моего мужа. Он даст им денег, скажет: «Так надо, лечение, тяжело». Они не будут задавать вопросов. Им скажут, что я… ну… опасная для себя. И что лучше так.
Она пожала плечами.
– Я просто боюсь, что если меня… захотят… списать…, никто даже не узнает. Как будто я не жила.