Алена сжала листок сильнее, чем собиралась. Вспомнилась Валя и папка с документами, которую она оставила ей «на всякий случай». Тогда это казалось осторожностью. Сейчас – чужой попыткой зацепиться за память.
– Я не знаю, что я могу… – начала было Алена.
Наташа резко посмотрела на неё.
– Просто… не выбрасывай, – перебила она. – Даже если всё будет нормально.
Она нервно усмехнулась, впервые за разговор.
– Может, я вернусь домой и скажу: «Зря паниковала, всё хорошо». Но если нет… пусть .. просто знайте.
Она отвела взгляд.
– Простите. Я понимаю, это… много. Но я… больше не знаю, к кому.
Алена кивнула. Бумага жгла ладонь.
– Я не выброшу, – сказала она. – Обещаю.
Все молча доедали завтрак, уставившись в свои тарелки, разговаривать никому не хотелось.
Алена вернулась в свою комнату и развернула листок.
«Наталья ***. Телефон. Адрес: город такой‑то, улица, дом, квартира. Родители: Лидия и Виктор».
Листок казался почти детской запиской: «Если найдёте, позвоните». Только вместо потерявшегося кота – взрослая женщина, которая сама чувствовала себя никому не нужной.
Из задумчивости ее вывел стук в дверь. На пороге стояла куратор.
– Можно? – послышался голос Ольги.
Куратор вошла, как всегда, аккуратно прикрыв за собой дверь.
– Как вы, Алена? – спросила она, присаживаясь на стул напротив.
Алена посмотрела на неё и вдруг поняла, что впервые за долгое время слово «как» не хочется ответить привычным «нормально».
– Пусто, – сказала она. – Внутри.
Она усмехнулась.
– Как чистый лист.
Ольга кивнула, будто этого и ожидала.
– Пустота – это иногда не отсутствие чувств, – заметила она, – а защита. Когда слишком долго было больно, мозг словно вырубает электричество в целых кварталах, чтобы выжить.
Алена повела плечом.
– Я никого не люблю, – проговорила она, удивляясь собственной прямоте. – Ни Антона, ни… никого в этом смысле. Не ненавижу тоже. Просто… ничего.
Ольга отметила что‑то в блокноте.
– А к детям? – мягко спросила она. – Там тоже пустота?
Алена задумалась.
– Там… – она искала слова, – как будто я смотрю на них через стекло.
Она сжала пальцы.
– Я люблю их… головой. Понимаю, что люблю. Но тело… как будто устало любить.
Она резко вздохнула.
– И от этого мне страшнее всего. Ну… положено же, чтобы у матери тут всё горело, – она коснулась груди, – а у меня тишина.
Ольга чуть наклонилась вперёд.
– Вам всю жизнь рассказывали, что любить – это сгорать, – сказала она. – Война, крики, жертвы. Если вы не орёте и не мечетесь, значит, вы не любите.
Она мягко улыбнулась.
– Сейчас ваша нервная система говорит: «Хватит». И выключает крики. Это не конец любви. Это конец войны.
Алена не сразу поняла, почему от этих слов вдруг защипало глаза.
– А к Антону… – она выдохнула, – я правда ничего не чувствую. Ни желания вернуть, ни желания добить. Если он скажет «вернёмся», я не знаю, что отвечу. Если скажет «развод», тоже. Как будто… всё равно.
Она посмотрела на Ольгу.
– Это нормально?
Ольга чуть приподняла бровь.
– Нормально – то, что есть, – сказала она. – Вопрос не в том, «правильно» ли вы чувствуете. Вопрос: что вы собираетесь с этим делать.
Она перевернула страницу блокнота.
– Можно я скажу вслух? Сейчас вы находитесь на стадии, когда ваша эмоциональная зависимость от мужа резко снизилась. Это опасное и в то же время очень продуктивное место.
Она подняла внимательный взгляд на Алену.
– Опасное – потому что в таком состоянии можно либо всё разрушить, либо отдать управление собой кому‑то другому. Продуктивное – потому что можно, наконец, увидеть, что есть вы без него. Без войны. Без проекта по его перевоспитанию. Ваша жизнь – ваш проект, – с небольшим нажимом сказала она. – Наша задача – показать, какие у него есть варианты. Вы вправе выбрать любой.
Она сделала ещё одну пометку.
– А если… – Алена запнулась, – если я так и не захочу к нему возвращаться?
Имя «Антон» не прозвучало, но в комнате и так было понятно, о ком речь.
– Если я пойму, что без него мне… легче?
Ольга перелистнула блокнот.