– Ну, стабильность – это уже достижение, – почти фразой из буклета отозвался Артём. А твоя любимая картошка как? Вкушаешь периодически?
Сироп во рту стал почти липким. Антон вдруг ясно услышал: Артём говорил с ним сейчас не как с другом, а как с клиентом, которому продал какую-то фигню, а теперь делает вид, что товар самый топовый: сладко, успокаивающе, без единого лишнего слова.
– А ты? – спросил Антон. – Как вы?
В трубке что‑то глухо стукнуло – словно кто‑то уронил тяжелый предмет.
– Работаем, – сказал Артём после короткой паузы. Голос на секунду сел, стал прежним, хриплым. – Все… живы, все норм..
Пискнул второй телефон. Антон отчётливо услышал вибрацию, щелчок, сдержанный мужской голос далеко от динамика:
– Это Саша. Она… опять…
Фраза оборвалась. Антон не расслышал продолжения, только тяжёлое выдохнутое: «Щас буду».
– Антох, меня дёргают, – быстро сказал Артём, снова включив сироп. – Твой запрос принят, как пробьют – скину контакт. Окей?
– Окей, – выдавил Антон.
Связь оборвалась. Антон ещё секунду держал телефон у уха, будто надеялся услышать что‑то живое – шутку, мат, хотя бы привычное «ты держись, братан». Ничего.
Через три часа ему пришло сообщение. Без приветствия, без смайликов:
«Ковальский Андрей Карпович. Тел: … Адрес: … Вроде живой еще. Не тяни».
***
Ковальский взял с первого гудка.
– Да, слушаю вас – сказал сухой голос.
– Здравствуйте. Андрей Карпович? – Антон вдруг почувствовал себя школьником с чужим дневником в руках. – Меня зовут Антон… Антон Павлович Селихов.
– Селихов… – медленно повторил голос. В паузе Антон почти услышал, как там, на том конце, шевелятся карты памяти. – Это… кто?
– Я… сын Павла Олеговича, – сказал Антон. – Вашего коллеги. По институту. У вас вместе были статьи. Я нашёл…
На том конце резко втянули воздух.
– Павел, – тихо сказал старик. – Это ты?
Антон замер.
– Нет, – выдохнул он. – Я его сын. Он умер. Давно.
Тишина. Потом осторожное, как шаг по льду:
– Да. Умер. Я помню. Просто… старые имена… иногда приходят так, будто сейчас войдут в дверь.
В голосе не было ни сентиментальности, ни театра – только усталость.
– Я нашёл его тетрадь, – продолжил Антон. – Там… упоминается вы, другие люди. Я… не понимаю, чем он на самом деле занимался. И что из этого сейчас… работает. Мне сказали, вы ещё… здесь.
– Я ещё здесь, – усмехнулся старик. – В отличие от половины тех, кто тогда всё это придумал.
Он на секунду замолчал.
– Не по телефону, – сказал он затем. – Это не разговор для этих… железок. Приезжайте. Пока я ещё помню, кто я такой.
– Когда вам удобно? – спросил Антон.
– Пока жив, – раздражённо ответил Ковальский. – Сегодня. До семи.
Он продиктовал адрес. Антон записал, повесил трубку, ещё какое‑то время сидел над телефоном, глядя на строчки: «улица такая‑то, дом, корпус, квартира». Обычный московский адрес почему‑то выглядел сейчас как вход в другую реальность.
***
Район оказался из тех, которые Антон привык пролетать по навигатору, не замечая: советская застройка, облупленные панельки, которые доживали свои последние года перед сносом, детская площадка с ободранной горкой, на которой всё равно сидели дети. Двор пах жаренной картошкой и стиральным порошком.
Подъезд – тяжёлая дверь с побитыми панелями, домофон с облезшими кнопками. Где‑то на верхнем этаже надрывалась телевизионная мелодрама. Антон вдруг ясно понял, что за последние годы все его маршруты проходили между «коттедж – офис – Остоженка». Здесь он не был очень давно, а может вообще—никогда .
Квартира Ковальского нашлась на четвёртом этаже. Антон нажал кнопку звонка. За дверью тихо пискнула мелодия, потом послышались медленные шаги.
Замок щёлкал долго, как будто его крутили впервые за много лет. Дверь отворилась всего на ладонь.
В проёме – худой высокий старик в вязаном жилете поверх выцветшей рубашки. Серые волосы зачесаны назад, на переносице – старые очки с толстыми стёклами. Глаза – были разными: один моментально впился в Антона живым, почти колющим интересом, другой как будто чуть отставал, блуждал.