Он усмехнулся, но в этом смехе не было радости.
– Потом финансирование сняли, на бумаге нас закрыли, – продолжил он. – На самом деле – просто сменились хозяева. Слышал, теперь «санаторий» в лесу есть.
Антон сглотнул.
– Вы… откуда знаете? – спросил он.
– Откуда, откуда, – раздражённо скривился старик. – Ко мне иногда приходят такие, как ты. С одними и теми же глазами. Сначала оттуда. Потом… уже ниоткуда.
Он вдруг запнулся, взгляд уехал куда‑то в сторону, поверх Антона. Лицо на секунду стало пустым.
– Павел, – сказал он тихо. – Ты надолго?
Антон моргнул.
– Я – Антон, – напомнил он. – Ваш… гость.
– Антон, – послушно повторил Ковальский. – Сын. Да.
Он поморгал чаще, словно пытался сфокусироваться.
– Что я говорил? – спросил он сам у себя. – А. Да. Про ловушки.
Он наклонился вперёд.
– Ты уже был у неё, – сказал он. Это прозвучало не вопросом. – У Златы.
– Да, – коротко ответил Антон.
– И…? – старик чуть повернул голову. – Там лучше?
Антон вспомнил звук частот, тяжесть пледа, ту первую тишину, в которой ничего не требовали. Вспомнил пирожное, которое никто никогда не покупал ему в реальности.
– Там… легче, – выдохнул он.
– Легче, – передёрнул плечом Ковальский. – Это слово мы тогда записывали в протоколах. «Субъект отмечает облегчение». Ещё он говорил: «Живой». Или это Лада говорила? – он вдруг замолчал, нахмурился, пытаясь вытянуть из памяти обрывок. – Чёрт, всё путается.
Он потер виски.
– Вчера ко мне уже приходил один Павел, – неожиданно сказал он. – Или позавчера. Нет, сын Павла… Неважно.
Антон почувствовал, как подступает холод.
– Андрей Карпович, – мягко произнёс он, – вы говорили, что… не всё помните.
– Я помню главное, – упрямо сказал старик. – Главное – не ходить туда, где тебе хорошо, если здесь всё ещё есть кому рыдать по тебе.
Он на секунду усмехнулся. Усмешка вышла усталой.
– Хотя… кто я такой, чтобы учить, – добавил он. – Я остался здесь, в книжном саркофаге. Павел остался там. Лада… – он махнул рукой, – ушла в какой‑то свой мир. Злата… а вот Злата пошла дальше нас, возродила то, где мы сомневались и боялись идти дальше.
Он вдруг наклонился вперёд, глядя Антону прямо в глаза. В этот момент взгляд стал жёстким, ясным, как у человека, который только что выпил ведро холодной воды.
– Послушай, сын Павла, – сказал он отчётливо, без запинок. – Не думай, что ты будешь умнее его. Ты уже сделал то, чего он так боялся: отдал себя в руки тем, кого мы тогда пытались остановить. Это твой выбор. Ради себя. Чтобы тебе было легче. Понял?
Слова прошли по Антону, как по оголённому проводу. Он открыл рот, чтобы возразить, сказать: «Я это делаю ради детей, ради…» – и вдруг понял, что прямо сейчас не может подобрать ни одного честного оправдания.
За его спиной послышался шорох. В комнату, опираясь на дверной косяк, выглянула невысокая сухонькая женщина в халате с выцветшими ромашками.
– Андрей, – сказала она, даже не посмотрев на Антона. – Всё. Хватит. Таблетки пора. Ты опять разойдёшься, потом два дня лежать будешь.
– Я разговариваю, Нюра, – раздражённо отмахнулся Ковальский. – У меня гость.
– Гости подождут, здоровье – нет, – отрезала женщина. – Молодой человек, вы уж извините, но ему нельзя долго. Он потом ночью нас всех перепутает.
Она посмотрела на Антона наконец – усталый, оценивающий взгляд человека, который уже видел у мужа и бред, и гениальные монологи.
– Вы свою правду всё равно не узнаете, – как будничный факт добавила она. – У нас тут одни кусочки. Остальное у тех, кто наверху. Идите.
Антон поднялся. Ноги были ватными, как после долгого сидения в одном положении.
– Спасибо, – сказал он. Сам не понял, за что именно.
Ковальский уже шарил рукой по тумбочке в поисках блистера. На секунду снова поднял голову.
—Не спрашивай «зачем всё это», не отвечу. Мы с Павлом так и умерли между «зачем» и «как».
Нюра подтолкнула его к спальне. Дверь за ними захлопнулась с мягким щелчком. В коридоре остался запах лекарств и книжной пыли.
Антон вышел в коридор, где его догнала Нюра.