– Звучит как три адских круга, – тихо сказала Алена.
– Приятно иметь дело с людьми, читающими классику, – отметила Злата. – Но у нас, к счастью, есть ещё один вариант. Теоретический.
Она слегка наклонилась вперёд.
– Представьте, что у нас есть технология, – произнесла она ровным тоном, – позволяющая человеку жить в устойчивом, внутренне непротиворечивом мире. Его личном. Где его нервная система не срывается, где нет реальных наркотиков, но есть переживаемое удовольствие и тепло. Простыми словами – идеальный сон, построенный по его бессознательным запросам. Тело – под присмотром, риски минимальны. Сознание – там, где ему… хорошо. Не «кайф», а просто место, где он перестаёт разрушать себя и других.
Алена почувствовала, как по спине пробежал холод.
– То есть, – медленно проговорила она, – есть четыре опции. Вернуть её в реальность – и почти гарантированно получить смерть. Отправить в психушку – и сделать её овощем. Держать здесь, как… домашнее животное. Или… – она сглотнула, – отдать её туда. В этот… сон.
– В устойчивую внутреннюю реальность, – мягко поправила Злата. – Да. Где она не будет угрожать себе и другим.
– И при этом муж готов обеспечить её содержание, – добавила Злата буднично. – Родители тоже согласны. Им важно, чтобы она была «в безопасности».
Она поставила локти на подлокотники, переплела пальцы.
– Вопрос, Алена, не в том, что сделает центр, – сказала она. – Вопрос: что бы сделали вы, имея право последнего голоса?
В комнате стало очень тихо.
Алена откинулась назад. На секундную долю ей захотелось спросить: «Это про ту Наташу, которую я вижу на занятиях?» Но язык не повернулся – и потому, что ответ она и так знала, и потому, что боялась его услышать.
– Если я её верну, – медленно произнесла она, – я, по сути, подпишу приговор.
Слова ложились ровно, как отчёт. Внутри же что‑то скреблось.
– В психушке… – она с усилием взяла себя в руки, – она перестанет быть собой. Это… технически тоже спасение, но… не жизнь. Здесь – тюрьма под видом санатория.
– А там? – тихо спросила Злата.
Алена закрыла глаза на секунду.
– Там, – сказала она, открывая глаза, – у неё хотя бы будет ощущение, что она живёт. Какой‑то её частью. Не разрушая никого. И да, это будет… побег. Но честный. Если у меня право голоса и я отвечаю не перед богом, а перед конкретной женщиной… – она сделала вдох, – я выбрала бы… её оставить там. В этом сне.
Злата не моргнула.
– Даже зная, что её муж может в любой момент прийти и сказать: «Верните мне жену. Я за это плачу»? – уточнила она.
– Тогда вопрос не ко мне, – жёстко ответила Алена. – Тогда вопрос к его совести. И к договору, который вы с ним заключили.
В голосе звучало что‑то твёрдое и металлическое.
Злата легко кивнула.
– Интересно, – произнесла она. – Вы выбираете не «правильный» юридический ответ и не религиозный. Вы выбираете функциональный.
Она сделала пометку в блокноте быстрым движением.
– Спасибо, – сказала она. – Это всё на сегодня. Завтра Ольга назначит вам восстановительную процедуру. Лёгкую.
Алена встала, ощущая, как подкашиваются колени. Вопрос, который вертелся на языке – «Это было про Наташу?» – так и остался там.
На следующий день Наташа не пришла на завтрак.
Сначала это показалось обычным: у кого‑то «индивидуальные процедуры», кто‑то «неважно себя чувствует» – в такой обстановке исчезновения были частью пейзажа. Но к середине дня шёпоты в столовой стали гуще.
– Слышала? – Женя наклонилась к Алене почти вплотную. – Ночью опять возили кого‑то на каталке. Служебным входом. Олег был как перекошенный.
– Может, та же, – Маша понизила голос. – У которой… «не те картинки». Говорили, её уже забирали.
– А ещё, – вмешалась соседка по столу, – девочки с третьего корпуса видели, как вечером Наталью из нашего блока вели к медблоку. Утром кровать пустая. Вещи забрали.
Алена слушала их разговоры и без всяких вопросов знала, что это про ту вспыльчивую Наталью с дрожащими руками. Ту самую, что протягивала Алене сложенный листок с адресом родителей: «Если я отсюда не выйду как вы…». Этот листок лежал у Алены в блокноте, между чистыми страницами.