– Антон, – сказала она с чуть наигранным облегчением. – Наконец‑то ты на связи.
– Я всегда на связи, мама, – отозвался он, устраиваясь поудобнее в кресле. – Что случилось?
– Ничего не случилось, – она привычно усмехнулась. – Я просто хотела согласовать с тобой одну деталь. Я тут… задержусь… у подруги…. Ну, у знакомой. В Риме. Потом мы планировали на отдых съездить. Недели на две – три. Ты не против?
За её плечом мелькнул бокал, мужской силуэт в глубине номера и быстрый жест рукой – «не мешай». Тамара чуть повернула камеру, отрезав лишнее.
– Дети как? – спросила она. – Няня справляется?
– Справляется, – сказал Антон. – Ты видела их хоть раз за этот месяц?
– Антон, – она вздохнула. – У нас с тобой, кажется, была договорённость, что я не превращаюсь в сиделку. Я своё отработала, когда ты был маленький. Сейчас у тебя есть жена, деньги, няни, и даже санаторий для жён, – она скривилась, – всё, что положено мужчине твоего уровня.
Он молча сжал телефон сильнее, чем следовало.
– Я… нашёл тетрадь отца, – сказал он ровно. – В комоде. И… кое‑что о нём узнал.
Тамара мгновенно подобралась. Лицо осталось вежливым, но в глазах мелькнуло напряжение.
– И что же ты там узнал? – спросила она чуть насмешливо. – Что он был гениальный учёный, не признанный при жизни?
– Что он был не «никем», – жёстко ответил Антон. – Что у него была лаборатория. Настоящая работа. Что он боялся не тебя, а… системы. Что он любил другую женщину и… не ушёл к ней, потому что боялся тебя.
На секунду в её лице что‑то дёрнулось.
– Конечно, – ядовито произнесла она. – Конечно, теперь он у нас герой‑мученик. А я, как обычно, буду злой ведьмой, которая мешала ему строить прекрасный новый мир.
– Я не это сказал, – сдержанно ответил Антон. – Я сказал, что картина «он был никем, единственное его достижение – я» – не соответствует действительности.
– А ты кто такой, чтобы решать, что соответствует? – тихо, но очень опасно спросила она. – Ты видел, как я вытаскивала вас двоих? Как я ходила по кабинетам, договаривалась, чтобы его не вышвырнули с кафедры в самый позорный момент? Как я одна делала вид, что у нас приличная семья, пока он кувыркался со своей Ладой и делал ей ребенка?
Имя прозвучало так, будто ей пришлось его проглотить с кислотой.
– Я видел только твою версию, – ответил Антон. – Теперь я вижу ещё одну. И пытаюсь понять, где правда.
– Правда, – резко сказала Тамара, – в том, что я сохранила тебе фамилию, дала дом, статус и возможность стать мужиком. А теперь ты сидишь, читаешь его сопли и называешь меня лгуньей.
– Я назвал тебя не лгуньей, – спокойно произнёс Антон. – Я сказал: ты рассказывала неполную правду.
Она прищурилась.
– Ты… неблагодарный, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Точно как он. Стоит кому‑то дать вам жизнь, дом, имя – вы сразу начинаете копаться: а было ли там ещё что‑то. Вместо того чтобы сказать «спасибо» и жить дальше.
Антон усмехнулся криво.
– Знаешь, мама, – сказал он, – я, возможно, впервые в жизни благодарен отцу. За то, что он хотя бы пытался не предать себя. И очень не хочу повторить его путь, когда он предал себя ради того, чтобы ты была «не запятнан чем-то позорным».
Тишина на линии натянулась, как струна.
– Ну что ж, – сказала Тамара Петровна ровно. – Очень удобно: все виноваты, кроме тебя. Главное – не забывай, кто дал тебе старт. И не жди, что я буду в восторге, когда ты всё это профукаешь.
Она протянула слово «профукаешь» с таким отвращением, словно речь шла о фамильных драгоценностях.
– Ты надолго к… подруге? – тихо спросил Антон.
– Настолько, насколько мне будет хорошо, – ответила она, не моргнув. – Ты взрослый. Разбирайся сам. Ты ж теперь у нас почти как он – весь правильный. Не забудь сделать перевод, ты знаешь, сколько обходятся сейчас такие поездки.
Экран дёрнулся. Трансляция оборвалась, оставив Антона наедине с собственным отражением.
Он ещё несколько секунд смотрел на чёрный дисплей, будто надеясь, что связь восстановится и можно будет что‑то досказать. Нечего было досказывать. Мысль о переводе денег всплыла и так же быстро утонула. Впервые в жизни ему не хотелось немедленно выполнять её просьбу.