Антон положил телефон на стол, встал, прошёлся по комнате. Отец, тетрадь, Лада, мать в римском номере с чужим бокалом за кадром – всё это странно слиплось в один тугой ком.
Ему остро понадобилось место, где можно не быть ничьим сыном и ничьим мужем. Просто собой.
Он посмотрел на часы, на спинку кресла с брошенным пиджаком и вдруг вспомнил о клубе – месте, где собирались мужчины со своими победами, поражениями, ожиданиями. Все там были в масках: истинные чувства им не положено было показывать из‑за статуса. И в то же время каждый, казалось, понимал и принимал это правило игры. Клуб становился тем редким пристанищем, где тебе наконец‑то ясно, кто ты и за что платишь.
Антон взял ключи, телефон и, не включая свет в коридоре, вышел из квартиры.
***
В клуб он поехал не потому, что очень хотел. Скорее, потому что тишина в квартире после разговора с матерью перестала быть передышкой и стала напоминать камеру ожидания.
Полумрак, басы, мягкие диваны – всё как всегда. В воздухе – алкоголь, дорогой парфюм и что‑то ещё, тяжёлое, как выдох в конце длинного дня.
– О, живой, – кто‑то из общих знакомых подошёл, хлопнул его по плечу. – Слышал?
– Что? – не сразу понял Антон.
– Про Сашу, – кивнул он в сторону барной стойки, где двое мужчин обсуждали что‑то вполголоса. – Жена. Катя. Не вывезла. Сердце, говорят. Или мозги. Ну, короче… – он сделал неопределённый жест рукой. – Наркомания редко заканчивается салатом и внуками.
Фраза прозвучала цинично и пусто, словно речь шла не о человеке, а о детали, которая сломалась и её выбросили.
– Ей же там… помогали, – глухо сказал Антон. – В центре.
– Помогали, – отхлебнул виски знакомый. – Пока не перестали.
К ним подошёл один из «своих», потряс новостью, как костяшками:
– Слышали? Саша совсем поехал. Орёт, что это центр её убил. Ну а кто ещё. Все же ищут крайних, – он фыркнул. – Девочка‑наркоманка с башкой набекрень – удивительно, что так долго протянула.
Антон хотел сказать, что видел эту «девочку», но в этот момент дверь клуба распахнулась.
Вошёл Саша.
Он выглядел старше на десять лет: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, небритость. На нём был не привычный безупречный костюм, а тёмная куртка, словно надетая на бегу. Внутри клуба на секунду стало тише.
Саша шёл прямо, не глядя по сторонам. Антон видел, как он подошёл к столику, за которым сидел Артём. Слова заглушала музыка, но смысл был понятен.
– Пойдём, – сказал Саша. Голос был спокойный. Слишком спокойный.
– Сань… – начал было Артём.
Ответом стал прямой, резкий удар в лицо. Не показательный, не «по‑мальчишески», а взрослый, выверенный.
Артём пошатнулся, ухватился за спинку дивана. Кровь мгновенно выступила на разбитой губе, потекла по подбородку.
– Это за Катю, – сказал Саша.
Охрана сделала шаг вперёд, но замерла – по привычке дожидаясь, куда качнётся чаша весов: к «уважаемому» или к «истерику».
– Ты… больной? – сквозь зубы прошипел Артём, вытирая рот. – Ты чё, совсем…
– Ты её туда привёл, – перебил его Саша тем же ровным голосом. – Ты. Не они. Ты сказал, что тут безопасно. Что всё под контролем. Что это лучший шанс.
– Я сам верил! – взорвался Артём. – Мне то же самое говорили…
– Это не отменяет, – не повышая голоса, сказал Саша, – что в её смерти есть твоё участие.
Он сделал полшага ближе. Охрана напряглась.
– Тебе эту версию будут продавать, – продолжил он. – Про «она наркоманка, всё равно бы умерла». Про «два подаренных года». Про «сама приняла решение». Запомни: как бы они это ни упаковали, ты привёл её туда за руку. И теперь будешь с этим жить. Я – уже с ней.
Он развернулся и вышел, даже не пытаясь оправдываться перед охраной. Толпа расступалась сама собой.
Антон смотрел ему вслед, чувствуя в животе тяжёлый ком, как будто удар пришёлся и по нему.
– Сука, – выдохнул кто‑то у барной стойки. – Совсем сорвало крышу.
Всё происходящее он воспринимал, как кино: чужая сцена, чужая боль, а он – зритель, который не может или не хочет вмешаться.