Она закрыла ноутбук.
– Завтра тебе пришлют список тем, которых стоит избегать с Антоном, – добавила она. – И несколько фраз, которые стоит повторить. «Ты всё делаешь правильно», «Она там в безопасности», «Мне твои глаза нравятся больше, чем её истерики» – ну, ты поймёшь по интонации. Это твоя сильная сторона.
– А совесть? – спросил он почти шёпотом.
– Совесть, – Лена встала, проходя мимо, – у нас давно в опции не входит.
Она остановилась в дверях, обернулась.
– И запомни, – сказала она уже серьёзно. – Если ты хочешь выжить здесь, перестань пытаться быть хорошим другом всем сразу. В этой игре это смертельный диагноз.
Она ушла в комнату. Дверь закрылась мягко, но очень окончательно.
Артём остался на кухне один. На столе, рядом с его рукой, мигнул экран телефона: новое сообщение.
«Инструкция по коммуникациям с клиентом А. П. С. – см. вложение. Конфиденциально».
Он несколько секунд смотрел на строчку, не открывая файл. Потом всё‑таки провёл пальцем по экрану.
В документе были тезисы: что говорить Антону о центре, о его снах, о жене, о матери. Что не говорить – о Кате, о Саше, о собственных сомнениях.
Внизу – жирная строка: «Любые отклонения от сценария обсуждать с куратором. Нежелательные инициативы – риск для программы».
Артём закрыл глаза.
Где‑то там, в другом конце города, Антон, вероятно, снова лежал под пледом в тёплом полумраке и ждал Ладу с её пирожным «Картошка». А здесь, на кухне, человек, который когда‑то считал себя его другом, сидел с разбитой губой и читал по бумажке, как правильно говорить слова поддержки, чтобы не разрушить чужую виртуальную сказку.
Он вдруг очень ясно понял: из всех людей в этой истории единственный, кто сейчас действительно свободен, – это Катя.
Глава 32
После того, что произошло в клубе, Антон Артёму не звонил. Лезть с расспросами казалось неправильным: чужое горе, чужая драка, чужая вина. Он как будто инстинктивно отступил на шаг, оставив эту трещину между ними нетронутой.
Зато у него появилась новая забота – собственный сон. Всё чаще он ловил себя на том, что ждёт не вечера, а момента, когда можно будет провалиться.
Он стал засыпать по расписанию. Сначала это было похоже на накопленную усталость: вечер, тетрадь отца, тяжесть век. Потом – на привычку: он перестал брать вечерние встречи, отказывался от «выходов», рано выключал свет, глядя в потолок с единственной мыслью: пусть поскорее. Поскорее оказаться в месте, где ему было по‑настоящему терпимо.
Сегодня он поймал себя на том, что пьёт воду и машинально ищет в аптечке что‑нибудь «чуть помощнее», чем обычный мелатонин. В шкафчике нашёлся пузырёк с аккуратной этикеткой и знакомой подписью врача, который работал «по протоколу восстановительного сна». Злата после первых визитов ненавязчиво протянула ему рецепт: «На случай, если не получится переключиться самому».
Он долго вертел пузырёк в руках. Потом всё‑таки наклонил – две маленькие таблетки упали на ладонь. Если что – утром отменю, сказал он себе. Запил водой, лёг.
Засыпание в этот раз было не провалом, а плавным спуском в тёплую воду.
Кухня встретила его, как всегда, светом и запахом кофе. За большим окном висел тусклый утренний город: красные крыши, мокрый асфальт, далёкий гул. Он только сейчас заметил, что всегда оказывается там утром или днём. Он никогда не засыпал там, не видел ночи.
– Опять ты, – сказала она, обернувшись. Голос – тёплый, чуть хриплый. – А я думала, сегодня тебя не будет.
– Почему? – спросил он.
– Не знаю. Иногда я думаю, что будет, если ты не придёшь. И мне становится очень грустно.
Он сел на табурет, вцепился пальцами в край стола, чтобы убедиться, что он твёрдый.
– Ты когда‑нибудь… пропадала? – спросил он. – Чтобы я пришёл, а тебя нет?
– Для тебя – нет, – ответила она. – Для них – да.
Она поставила перед ним кружку, придвинула тарелку.
– Зачем ты каждый раз даёшь мне это? – он ткнул пальцем в «Картошку». – Ты же знаешь, что в нормальном мире взрослый мужчина не ест такое.
– Потому что в том мире, где ты по‑настоящему живой, – спокойно сказала Лада, – это твой главный праздник.