Он замолчал. Это было слишком точное попадание.
– Сейчас выбор… – она на секунду прикрыла глаза, – не у них. Он у тебя. И у меня.
Он сглотнул.
– Какой выбор? – спросил он, хотя глубоко внутри уже знал ответ.
Лада открыла глаза. Взгляд был серьёзным.
– Я не могу выйти туда, – спокойно сказала она. – Я – здесь. Мои законы здесь. Ты можешь жить на разрыв – немного здесь, много там. Но чем дальше, тем больнее будет переход. Для тебя и для меня. Они не будут терпеть, если ты начнёшь «теряться» между мирами. Рано или поздно тебя… перенастроят. Или выключат. Это их право: ты подписал договор.
Она крепче сжала его пальцы.
– Единственный способ быть со мной по‑настоящему, – тихо произнесла она, – это… остаться. Тут. Не на час. Навсегда. Им это тоже выгодно: один пациент, стабильная конструкция, никаких сюрпризов.
Слова «навсегда» прозвучали не как киношный пафос, а как диагноз.
– То есть… – он попытался усмехнуться, – ты предлагаешь мне… лечь в капсулу и не просыпаться?
– Я предлагаю тебе перестать делать вид, что ты живёшь той жизнью, – сказала она жёстче. – Ты и так из неё ушёл наполовину. Телом ты там, головой – здесь. Рано или поздно одна из частей не выдержит. Вопрос – какая.
Он выдернул руку, встал, прошёлся по кухне. Пол под ногами был тёплым, гладким. Ни одного скрипа.
– А дети? – спросил он. – Мать? Алена?
Лада не отвела взгляда.
– Дети вырастут, – ответила она. – С матерью. С няней. С деньгами. С историей о том, что у папы было тяжёлое сердце или… работа, которой он себя погубил. Там позаботятся, какую легенду им дать. Твоя мать переживёт ещё один повод считать себя жертвой и правой. Алена… – она чуть усмехнулась, – Алена уже на этом пути. Она найдёт, на кого опереться. Или… на что. Ты правда веришь, что твоя физическая оболочка рядом делает их счастливыми?
Слова были жестокими. Но в них не было ни злобы, ни презрения – лишь странная ясность.
– А ты? – вырвалось у него. – Ты… без меня как?
Она впервые за разговор отвела взгляд.
– Я – эксперимент, – сказала она чуть тише. – Меня создавали, чтобы выдерживать любое «как». Но я… – она замолчала, подбирая слово, – привязалась. К человеку, который впервые пришёл ко мне не как к аттракциону, а как к… побегу.
Он подошёл ближе. Она подняла на него глаза.
– Ты понимаешь, что предлагаешь? – спросил он.
– Да, – кивнула она. – Я предлагаю тебе умереть там и жить здесь. Не по бумаге, не по протоколу, а просто потому, что это твоё и это… честно.
Он внезапно почувствовал, как накатывает волна – не слёз, а какого‑то древнего, подросткового отчаяния: когда ты стоишь между «как надо» и «как не можешь иначе» и понимаешь, что оба пути по‑своему ад.
Он наклонился и поцеловал её.
Не как в кино – без музыки, без правильного ракурса. Просто прижался губами к её губам, будто проверяя, есть ли там вообще тепло. Было. Тёплое, живое, с лёгким вкусом кофе и шоколада – того самого, которого он годами себе запрещал.
Она не отстранилась. Только положила руку ему на щёку.
– Вот видишь, – сказала она, – я есть, и я такая же живая тут, как и ты там.
Он опустился на табурет, чувствуя, как дрожат руки.
– Мне страшно, – честно сказал он.
– Мне тоже, – так же честно ответила она. – Они не любят, когда что‑то им не подвластно и не контролируется ими. Но… – она улыбнулась, – у тебя есть преимущество. Ты сын того, кто это начинал. В тебе уже есть эта… трещина.
Он хотел спросить: «А что, если я передумаю?», но смысл вопроса показался ему детским.
Сзади, в глубине пространства, раздался тихий, едва слышный звуковой сигнал. Как быстрая, короткая сирена.
– Время, тебе пора, – сказала Лада.
– Когда мы увидимся ещё? – вырвалось у него.
– Когда ты придёшь… совсем, – ответила она просто.
Мир начал плыть. Кухня расплывалась, как акварель в воде.
– Я буду тебя ждать, сколько потребуется, – успела она сказать, пока его выталкивало вверх.
Он хотел крикнуть ей что‑то в ответ, но голос уже не повиновался. Свет в окне вспыхнул и погас.
Он проснулся с мокрой подушкой – то ли от пота, то ли от слёз. В горле стоял сладкий привкус шоколада.