Не было ни показной нежности, ни этой липкой сладости, которой иногда покрывают трещины. Было… норм. И это «норм» Антона бесило и цепляло одновременно.
– Ну что, – после второго бокала Артём кивнул в сторону Саши и Кати, – расскажете, как вы тут оказались? А то я же не могу за вас всё отдуваться, он подумают, что я это место придумал.
– «Место», – повторил Антон. – Как будто про кладбище говорим.
Саша усмехнулся:
– В каком‑то смысле, – сказал он, – так и есть. Там умирает одна версия брака и появляется шанс на другую. Если, конечно, кто‑то ещё жив к этому моменту.
Катя посмотрела на него быстро, с тёплой иронией:
– Началось, – сказала. – Сейчас Саша включит философа.
– А ты расскажи по‑простому, как ты это видела, – предложила Лена. – Помнишь, какая ты приехала?
Катя задумалась на секунду, глотнула вина.
– Я приехала… – медленно начала она, – уверенная, что меня сюда привезли насильно. Что я идеальная жена, а муж – мудак, который не умеет ценить. Что я всё делаю правильно, а он всё делает неправильно. Что если бы он изменился, у нас было бы всё как в кино.
Она улыбнулась уголком губ.
– И ещё я была уверена, что там мне скажут: «бедная девочка, тебя не понимают, ты всё делаешь правильно, муж козёл», – и мы с психологом будем хором это обсуждать. А получилось… слегка по‑другому.
– Слегка? – уточнил Антон.
– Ну да, – Катя посмотрела на него. – Там в первую неделю мне объяснили, что я веду себя как контролирующая мать, а не как жена. Что я выбираю слабых мужчин, чтобы потом мучиться, что они слабые. Что я залезла Саше в голову, кошелёк, график и в трусы, и при этом считаю себя жертвой.
Она сказала это спокойно, без вызова, будто факт из медицинской карты.
Антон фыркнул:
– И ты такая: «ах да, как же я сама не догадалась, сейчас всё исправлю», да?
Катя усмехнулась:
– Нет. Сначала я три дня рыдала и писала заявление на выезд. Но в контракте было условие: либо ты проходишь курс до конца, либо деньги не возвращают. А я… не люблю терять деньги.
Она подняла глаза на Сашу.
– А ещё я смотрела на своего мужа по видеосвязи и понимала, что если я сейчас свалю, то мы просто вернёмся в тот же ад, только уже без надежды. А я, как выяснилось, очень хочу надежды.
Антон перевёл взгляд на Сашу:
– А вы чего хотели, когда её туда отправили? Тихую, послушную, с отключённым языком?
Саша чуть улыбнулся:
– Я хотел перестать жить с человеком, который мной управляет, а делает вид, что спасает. И при этом не разводиться. Я трус, – откровенно добавил он. – Я не хотел делить детей, деньги и дом. Я хотел, чтобы «оно само как‑то наладилось». А оно не налаживалось. И когда мне сказали, что есть вариант, при котором кто‑то поможет нам вылезти из этого болота, я схватился.
– То есть вы её туда сдали, – не удержался Антон.
– Я себя туда тоже сдал, – спокойно ответил Саша. – Только в другой форме. Потому что если ты соглашаешься на то, что с твоей женщиной будут работать, ты автоматически соглашаешься и на то, что что‑то придётся менять в себе. Иначе это не работает.
Антон усмехнулся:
– Красиво говорите, – сказал он. – Прямо как в буклете.
– Буклеты у них так себе, – заметила Лена. – Там половину не понять, пока сам не вляпаешься.
Артём вмешался:
– Антоха, ты не обязан это жрать, – сказал он. – Ты вообще можешь считать, что мы тут все сектанты и сумасшедшие. Вопрос один: ты в том, как у тебя сейчас, хочешь жить дальше? Или уже нет?
Тишина повисла на секунду, как пауза перед ответом в суде.
Антон посмотрел в бокал, потом на людей за столом. Две пары. Четыре человека, которые, судя по рассказам, уже прошли свой ад и теперь сидят здесь, едят салат и обсуждают свою жизнь так, словно это не позор, а опыт.
«Они тоже когда‑то швыряли тарелки», – неожиданно подумал он. – «И тоже думали, что так будет всегда».
– Я не знаю, – сказал он честно. – Я не вижу, как жить дальше так же. И не верю, что кто‑то снаружи вдруг сделает нам хорошо. У меня аллергия на чужие рецепты счастья.
Катя кивнула:
– На них у всех аллергия, – сказала она. – Пока не начнёт по‑настоящему болеть.