начнется, обещаю вам, уж простите, мой драгоценнейший… прикончат вас и — что? и ничего от вас не останется. Или вы думаете, что вы можете — сами? (тут уставился он в упор на Григория). Что вы сами можете — что? Овладеть жизнью, вот что! Сами, своими силами, на свой страх и риск? Ах, нет, вы так не думаете? Он так не думает. И правильно, что не думаете. Вы думаете, что ей и овладевать-то не надо? Ну, это вы врете. Это вы лукавите со мной, мил-сударь. А меня, Прямкова, на мякине не проведешь, я, Углов, насквозь вас всех вижу. Я умный. Вы же не обыватель, чтобы прожить жизнь просто так, как бог пошлет. Да вы и не верите в боженьку, не отпирайтесь. И вы, и вы, Григорий Константинович, хотите неслучайного, обязательного, великого смысла, власти над жизнью. Власти, власти, главное — власти. Или вы думаете, что вам все само собой дастся, само собой упадет с небеси? Само собой, мой светик, ничего не дается в жизни. Надо уметь брать (распуская и снова сжимая тугую, волосатую, с короткими пальцами, руку). Брать надо уметь, хватать, хапать. Благодати — нет! Нет, noch ein Bier! благодати. Есть только воля и власть, воля и власть. Непреклонность воли, неотменяемость воли. Это я вам по секрету говорю, шепелявил Прямков, приканчивая пятую кружку пива. По секрету говорю, потому что вы мне нравитесь, Григорий Константинович, не то что братец ваш Всеволод, зазнайка и недотрога. Ишь, важным каким стал, братец ваш! А я бы вам такого мог порассказать про него. Хорошо, не буду, бровкой не дергайте. А вы не такой, вы чистый. Вы такой еще молоденький, чистенький, бормотал Углов, отстраняясь, хмельными, вправду хмельными или наигранно хмельными, глазами всматриваясь в Григория. Такой чистенький, такой юный. Могу, кстати, помочь вам чистоту вашу утратить… хе-хе… если вы, конечно, желаете. Не желаете? Ну и правильно, и правильно, сударик мой драгоценнейший. Храните, так сказать, белизну ваших риз, позолоту крылышек ваших… пока их вам не оторвали. Оторвут, оторвут непременно-с. А слова мои попомните, да. Власть над жизнью, вот чего мы хотим. Над этой жизнью… сукой этой поганой. Жизнь… жизнь ведь это женщина, mein Herz. Это женщина, не дергайте плечиком, готовая нам отдаться. А наше дело взять ее (распуская и сжимая ладонь). Возьми ее — или останешься в дураках. В дураках и с носом, гу-гу. Глаза его сделались уже совсем хмельными, шальными, почти безумными; взгляд расплылся. Это сука, шлюха, жизнь, понимаете, да? надо взять ее и выебать, вот и все тут. Плечиком-то не дергайте, сами знаете, что я прав. Я всегда прав, я Прямков! Изнасиловать эту блядь, вот чего мы хотим. Все прочее розовые сопли, сентиментальные слюни. Вам будут всякое рассказывать, а вы не верьте. Я вам сам расскажу, когда протрезвею… а вы все равно не верьте. Вы мне сейчас верьте. Я вам сейчас правду говорю, по секрету… потому что очень уж вы мне нравитесь, не то, что братец ваш, задавала несчастный… писатель. Все врут, подлецы, все вокруг притворяются. Страданья, мать их так, трудового народа. Нет, Григорий Константи… тинович, мы посильнее будем, нам большего надобно. И не смотрите на меня так, не смотрите, не могу я больше выносить этого чистого взгляда вашего, чтоб вам здесь провалиться. Идите просто домой, мсье Круглов, сказал на это Григорий. Всеволод, когда он рассказал ему на другой день об этом очаровательном ужине, симпатичнейшем разговоре, сдвинул брови, потемнел всем лицом, немедленно, возвратившись в гостиницу, написал все взыскуемые Угловым и Прямковым письма, после чего принялся торопить Григория со сдачей курсовой работы (о мейстере Экхардте), чтобы уже отправиться с ним, наконец, в задуманное ими путешествие, сперва в Гейдельберг, затем обратно на юг, в Эльзас, в Бургундию, в Прованс и так далее…, как будто стремясь увезти его от греха подальше, уберечь от опасности, защитить от беды.