Но Натали так и не успела на него взглянуть, потому что появился одевшийся Олег, сказал «о!» и сел на траву, успокоенный, как будто жизнь сбылась под этот вечер по всем пунктам, исполнив ему все, что он хотел.
Чуть позже все они двинулись на детскую площадку к веранде. Было уже темно. Тишина воцарилась ночная.
— Говоришь, Олег, последнее лето гуляем? — мечтательно протянул Майор, счастливый от присутствия Натали.
— Последнее. И на этом кончается золотая пора, когда мы ни за что не отвечали.
— Ни за что не отвечали? — удивилась Зоя. — Это как сказать. — У нее был зрелый голос: без простодушия. Олег посмотрел на нее внимательнее. У его матери был такой голос: который уже ничем не обманешь, не удивишь. — Сейчас мы свободные люди, — говорила Зоя, — сами все решаем. Но это и самое трудное. Потом-то можно будет на начальство все валить, а мы лишь исполняли долг. Что, не так?
— Лично я, — заявил Витька, — уже год исключительно исполняю долг. Не будь я один сын у родителей, фиг бы я торчал в школе лишние два года! Спасибо Натали, облегчает мне эту участь, можно сказать, двойной срок мотает.
— А то бы в ПТУ пошел?
— Зачем в ПТУ? Я пойду каким-нибудь начальником в незаметненькую контору. В снабсбыт какой-нибудь, рога и копыта. Чтоб, с одной стороны, без интегрального исчисления, а с другой — чтоб без кувалды в руках.
— Хорошо тебе, Витька, начальником будешь. А вот мне не миновать кувалды, — сказал Олег.
— Неужто вкалывать пойдешь? — ахнул доверчивый Майор.
— Ну-у-у… — Олег засмеялся. — Сперва, конечно, в институт.
— В какой? — быстро спросила Натали.
— Здесь, у вас, в политех, — Олег повернул к ней лицо.
— И я! — Натали смотрела навстречу; только такому жаркому взгляду дано проницать темноту. Только такому, и зря Олег испугался, что они выдали себя с головой, зря он так смутился:
— Ну вот видишь, Витька, и мне будет у кого списывать. — И, стыдясь быть счастливым в одиночку, как булку жевать среди голодных, поделился: — Зой, а ты?
— Я куда-нибудь на стройку, вкалывать, где уж мне…
— Но почему таким горьким тоном?
Зоя махнула рукой, отвергая его фальшивый эгалитаризм. Уж лучше ты ешь свою булку один, чем отщипывать подачки в пользу бедных.
— Стемнело совсем. По домам, что ли? — сказала своим необманывающимся голосом.
Майор обнаружил в углу беседки пустую бутылку:
— Сыграем в бутылочку!
— Кому что, а вшивому баня, — засмеялся Витька. — Да не обломится тебе, не обломится! — щелкнул Майора по макушке, Майор ринулся в бой, Витька со смехом загораживался Любашей, выставляя ее перед собой.
Ох уж эта «бутылочка», инструмент судьбы! С нее весь спрос за то, что один человек целует другого. Сам он разве отважился бы на это?
Даже слово произнести страшно.
— Тот пусть с разбегу даст Майору по морде, — раскрутил Витька.
— Что еще мог придумать этот кретин! — беззлобно отозвался Майор.
Выпало Любаше. Она неуклюже разбежалась, налетела на Майора, чуть не упала.
— Ну, а по морде-то, по морде! — настаивал Витька.
— Я не могу!
— Эх ты! А вот Натали смогла бы, а, Натали? Жалко, что не Натали досталось.
Натали не отвечает. Она, похоже, не очень и слышит. У нее гул в ушах.
Зоя крутит:
— Тому уйти на качели и ждать своей судьбы.
Олегу.
Любашина очередь крутить. У Любаши голосок неразработанный, то и дело разъезжается, как скользкие копытца у новорожденного теленка:
— Тому прокукарекать.
Витька только руками развел, извиняясь за свою Любашу:
— Самое заветное наше желание!
— А сам-то! — возмущается Любаша; притворяется, на самом деле она неспособна возмущаться, она добра ко всем без различия: не умеет различать.
Кукарекать достается, естественно, Майору: все худшее ему.
И вот наконец Натали отважно:
— Тому пойти на качели и поцеловать Олега.
Кто-то должен был первым произнести.
Бутылка останавливается посередине между Натали и Майором.
— Мне! — быстро сказала Натали.
— Мне! — заспорил Майор, и все засмеялись.
— А я и не знал про твои наклонности! — сказал Витька.
Натали в эту минуту уже сбега́ла со ступенек.
Кто боится высоты и кому при этом пришлось прыгать с трехметровой вышки в воду, то помнит, как долго он летел. Натали запомнит во всех подробностях каждое деревце (ей даже казалось: каждое мановение ветки, каждое шевеление теней, колебание запахов) на ее пути от беседки до качелей. Неисчислимое множество мгновений, и каждое впечаталось в нервы, и каждое можно было еще раздробить на отдельные воспоминания.