Майор не знал, что сказать, помолчал и снова за свое:
— Но купаться-то пойдем?
— Не знаю… Если сдам.
— Куда ты денешься? Стоишь у двери вечно бледная, трясешься, а выходишь всегда с пятеркой.
Пожала плечами:
— Сама не понимаю, чего они пятерки ставят. Отвечаю-то совсем ни к черту, в башку ничего не лезет.
Зоя, подходя, услышала последние слова. Объяснила с усмешкой:
— Чего тут не понять, медаль тебе куют.
— За какие заслуги?
— А ради справедливости, — сказала Зоя.
— Не понял, — не понял Майор.
— Чего тут понимать-то? Если сын директора кончает с медалью, а он кончает с медалью; надеюсь, вам не надо объяснять это, нельзя же, чтоб Натали, которая всегда училась лучше, кончила без медали! Разве это было бы справедливо?
Натали начала быстро прозревать:
— Ах вон оно что! Ты это серьезно?
Майор обдумал и признал:
— Пожалуй, да, так оно справедливо.
Зоя тут усмехнулась и произнесла:
— Справедливость! Честность! Правда!.. — каждое слово обливая презрением и наблюдая, как это презрение каплями стекает со слов. Она хотела еще что-то сказать, но подошли Витька с Любашей, Витька прямиком к Зое:
— Ты уже тут, а мы за тобой заходили. Любаша тебе целый веник цветов напластала, как же, день рождения! Сюда уж мы этот веник не потащили, извини, а вот телеграммку прихватили — телеграмма тебе пришла.
Заранее посмеиваясь, достал из кармана и вслух прочитал:
— «Ромашка, будь все такой же. Олег». — Еще не придумав, как бы над всем этим повеселиться, уже начал: — Ромашка, а, Ромашк!
Зоя смутилась ужасно, никто никогда не звал ее Ромашкой, кроме Олега, это был их пароль, и чужому не то что произносить — знать не полагалось это заветное имя, Зоя даже рассердилась:
— А ну дай сюда сейчас же!
Отняла телеграмму — Витька, впрочем, не сопротивлялся — не читая сунула в карман — не осквернять больше священный текст ни посторонним зрением, ни слухом.
Натали украдкой подтолкнула Зою, стала клянчить:
— Дай взглянуть, а? Когда он отправлял?
— Не дам, ну зачем тебе?
— Зойка, дай! — умоляюще, завистливо, жалко.
Эта униженность, в которую Натали добровольно сама себя ввергала, была Зое нестерпима. Она ничьих унижений не выносила. Уж черт с ним, со священным текстом, — не глядя сунула ей в кулак смятый бланк телеграммы. Сколько доблести еще потребуется от нее?
Натали жадно смотрела в текст, дрожали благоговейные пальцы. Потом вернула Зое, отвела ее в сторонку:
— Ты не бойся, я приспособилась радоваться за вас!..
— Значит, ты достигла совершенства. В которое я не верю.
— Зоя, верь! Зоя! — Натали заговорила горячо, близко к ней наклоняясь. — Позови его сюда! Замани! Прошу тебя! Пусть приедет на выпускной вечер или сразу после него. Я ничего не буду делать, я только посмотрю на него. Я так хочу его увидеть! Один разок! Я не стану вам мешать, я из-за угла, вот увидишь!..
Бедная Зойка, у нее выпрашивали то, что ей самой смертельно было нужно.
— Наташ, он не приедет, он будет в институт готовиться!
— Но ведь еще целый месяц!
— Он не согласится приехать, я знаю! — Зоя мучилась.
— Да ты позови, ты только позови, ради тебя он приедет!
— Зови сама. Сама пиши и зови.
— Он не отвечает на мои письма! — отчаянно воскликнула Натали. — Я вызывала его на телефонные переговоры, он не явился! Семьдесят семь шкур с меня спустил, за каждый Майоров поцелуй отдельной шкурой заплатила, и поделом мне, надо расплачиваться за удовольствия, но какой жестокий, какой жестокий!.. — Натали зашмыгала носом, вытерла пальцами глаза, отвернулась к стене. — Я уже и Майора того простила — за одну память. Хоть больная, но память о нем!
— Наташка, ты бы хоть меня не травила, что ли. Я и так из-за тебя держу себя на привязи. Не разрешаю себе ничего… хоть люблю его раньше и сильнее тебя. — Зоя говорила сдавленно, тихо, чтоб никто не услышал; она старалась надежнее заслонить собой Натали, чтоб никто в этом пыльном коридоре не заметил ее слез. — Я из-за тебя замкнулась, как раковина, на письма его едва отвечаю, не разжимая губ. В тюрьме себя держу, со связанными руками. Зачем ты это со мной делаешь?