И с этого момента не пустовала больше ни одна минуточка жизни.
Вичка сказала потом, что все это никакая не судьба, а просто назревшая внутренняя неизбежность, и она бы полюбила хоть козла, но, к счастью, ей подвернулся Глеб. «Я приехала сюда в полном отчаянии. И в полной решимости: сейчас или уже никогда». И еще она, нахалка, говорила, что и у него, Глеба, это тоже вполне физически обусловлено: сорок лет, все мужчины в это время судорожно влюбляются, цепляясь за жизнь и последнюю молодость… И приходилось зажимать ей рот, чтобы она этого не говорила.
Но это она нарочно так небрежно высказывается, чтобы вражья сила не заметила, как она дорожит этим достоянием, и не отняла бы по злобе своей.
А когда она первый раз вошла в его квартиру, на столе у него лежал график, который он сам нарисовал и много раз в задумчивости обвел карандашом:
И она сказала: «Ну что ж, впереди еще есть одна горка».
…У нее-то впереди еще точка гармонического совпадения — 30.
Ах, отпуск, отпуск, как сладко проливается в гортань пепси-кола из маленьких бутылочек.
Играли в «Глеб тонет», эта хваленая спортсменка его спасала. Он закатывал глаза, отдувался, решительно не шевелил ни рукой, ни ногой, и она добросовестно его везла — делая вид, что ей это ничего не стоит — а утопленник, с трудом переводя дух, между жизнью и смертью вдруг обронил на случай выживания: «Девушка, а девушка, дайте ваш телефончик!» Она чуть не утонула от смеха, пришлось теперь спасать ее.
Будил ее ночами… Она просыпалась только наполовину.
А еще она сказала, что раньше у нее был неполный душевный цикл: она получала извне эмоциональный импульс, внутри у нее начиналась работа духа — а плод этой работы ей некуда было девать — «рассказать некому, ты понимаешь?» — и он просто сгнивал, пропадал, как упавшее на землю яблоко. А теперь ей есть кому сказать. Она уверяла, что это так, да.
Да, но что они будут делать, когда отпуск кончится, а? Как же они тогда будут? Ведь это целая работа, ведь это требует всего времени суток — следить, ловить, проживать каждый взгляд, каждое слово, каждое движение. А если они расстанутся на целый рабочий день — то как же, ведь пропадет столько голоса, столько вида, столько движения — никем не запечатленных, никем не взятых в пользу и в счастье.
Боже мой, бедная станция, преданная, оставленная и забытая главным ее жрецом. Но ничего, она простит, ведь у них почти единое кровообращение, и чудесным образом состояние станции всегда было в прямой зависимости от его состояния. Ему хорошо — и ей: пыхтит, здоровая, налаженная. Стоит ему заболеть — и у нее что-нибудь от перенапряжения лопнет. Закон. Мистика? А собаки, которые не выдерживают смерти хозяина? Что это, высокие моральные качества верности? Физика это, вот что, чистая физика, а никакая не мистика. Вот наступила весна, полезли листья из почек — ну какое, казалось бы, дело до всего этого Путилину? Комфорт его не зависит от погоды и времени года: ТЭЦ греет и освещает. Но как будто есть какая-то, не замеченная физиологами, система соков, пронизывающая насквозь людей и всех остальных существ вселенной, и человек даже не знает, насколько он неповинен в том, что забродили в нем эти вселенские соки — наравне с вон теми деревьями: из них поперли новые листья — и из тебя что-то такое прет весеннее, неподвластное.
Сорок лет, это твои сорок лет, посмеивается Вичка.
Господи, совсем недавно это было: она позвонила в дверь.
— Я ваша соседка. Только что… — и запнулась: выбрать тон — чтоб он был безвредным, безболезненным для Путилина.
А он перебил:
— Соседка? Я вас никогда не видел.
— Видели, давно, лет пять назад. Просто не замечали. Я приехала к отцу, он болел и вот умер. Только не перебивайте! Я знаю, вы чего-то там главный инженер. Мне специально о вас говорил отец. Я догадывалась, п о ч е м у он мне о вас говорит… Вы поняли меня? — подняла на него глаза — сухие, даже вогнанные нарочно в злость — подальше от противолежащей области — слез.
— Входите немедленно! — распорядился Глеб. Он привык брать власть в свои руки, это ей правильно отец подсказал.