И вот, когда Пшеничников отказался от квартиры и собрался сдать свою прежнюю, однокомнатную… Короче, зашевелилась алчба в сердце. Это надо быть совсем уж юродивым, чтобы… Это будет тогда два Пшеничникова. Перебор. Там, в Москве, старинная квартира с громадной прихожей, и комната, которую снимала Вичка, уйдя от своего белобрысого музыканта, была у самой входной двери, так что их с дочкой существование никак не мешало быту хозяев. Дочку Глеб незамедлительно погладил по голове — по трогательным белым волосам (ах проклятый альбинос!), и руке опасно и сладко было прикасаться к столь нежной человеческой материи — ишь ты, отпочковалась от любимой плоти, ягодка маленькая…
— Значит, он сказал, сдаст и эту квартиру? — цепко переспросил Путилин.
А Горынцев вдруг вздохнул и говорит:
— Глеб Михайлович! Если дело только за этим, то возьмите лучше мою квартиру — ту, которую сейчас вырешили мне, — я без нее жил и спокойно еще могу сто лет обитать в общежитии.
Путилин очнулся от своей алчбы. Глянул на Горынцева отказывающимся, но благодарным взглядом, тоже вздохнул (вздох, говорят, — острие мысли):
— В том-то и дело, что дело не только в этом…
Пожаловался. Внезапная слабость. Предшественнику своему пожаловался. Им ли не понять друг друга…
— Я так и знал.
— Слишком много знаешь, — уже нахмурился, опомнившись, Путилин. Уже пожалел о своей слабости.
Как краток миг доверия. И даже краткий — как редок.
В ту ночь ему во сне (кто делает нам эти подарки? за что?) явилась Вичка. Она глядела на него с нестерпимым восхищением, и он ослеп от счастья. Какая-то дорога, еще что-то — все затмилось этим восхищением, на которое он неспособен был даже ответить. Набирает воздуху, хочет отозваться — и отзывается наконец, но она ему навстречу — с чем-то еще более ослепительным. Проснулся, закатившись в этом счастье, как в смехе, как в щекотке — въяве-то он ничего похожего никогда и не чувствовал. Несметные блага сна, прозрение ночное — он принял его благодарнее любой реальности, от реальности он вообще тотчас отрекся, обучившись за этот миг сна: как любить.
Обучился, стал робким, осторожным — он хотел теперь только молчать и тихо-тихо, ненарушимо вчитываться в ее лицо и впитывать все, что найдет в нем, в свое молчание — как в губку.
Ему захотелось немедленно осуществить к ней свое новое — озаренное сном — отношение. Он позвонил в Москву.
— Ой, Глеб, ты с ума сошел, ночь же у нас, меня с квартиры сгонят!
— Вичка… — с великой осторожностью произнес он.
И она сразу поняла. Это всегда самое сильное удивление любви: ОНА ПОНИМАЕТ ВСЕ! Это наитие физиологии — природа знает его во множестве примеров. Некоторые вещества становятся в поляризованном состоянии прозрачными насквозь. Потом поляризация рассеивается — и кристалл мутнеет… ОНА ВСЕ ПОНИМАЕТ — тоже поляризация любви. Открываются уши и становятся прозрачными глаза. Весь мир так и хлынет в эти открывшиеся окна. Потом будешь удивляться, куда все это подевалось — и понимание, и прозрачность, и дополнительное зрение. Откуда опять глухота…
И вот она сперва все поняла, а потом, когда опять про квартиру, — она:
— Ты не хлопочи. Если нам судьба — обязательно что-нибудь подвернется.
— Ты веришь в судьбу? А можешь дать материалистическое обоснование?
— Ты злоупотребляешь казенным телефоном.
— Я звоню из дома. За свои родные деньги.
— А где жена?
— Вика!..
— Ах, она уже ушла на работу!
(Откуда во сне эта очищенность, почему она не выживает в действительной жизни? Японцы, делая шкатулки из лака, уплывают для этого на лодке далеко в океан — чтобы не было в воздухе ни пылинки — и только тогда, слой за слоем, наращивают толщу стенок.)