— Клотильда!.. Тебе опять звонит этот человек насчет лошади! — Тут он увидел меня и удивленно застыл на месте. — А вы кто такой, черт побери?
Я поприветствовал его, приподняв шляпу.
— Меня наняли в помощь.
— А, ну тогда скажите моей жене, чтобы подошла к телефону. — И он удалился обратно в комнату.
Я несколько мгновений колебался, но распоряжение Розенкранца перевесило слова мексиканца о нездоровье Хлои Роуз. Направившись следом за ним, я оказался в столовой, откуда услышал его голос, крикнувший в какую-то дальнюю комнату:
— Вас к телефону, мисс!
Я остановился, прислушиваясь к ее голосу, но не смог разобрать, что она ответила. Оглядевшись, заметил на боковом столике телефонный аппарат, подошел к нему и снял трубку, прикрыв ее рукой.
— Я же сказала вам: Комфорт не продается! — говорил в трубке голос Хлои Роуз.
Я взял со столика карандаш и на лежавшем рядом блокноте торопливо записал: «Комфорт».
— Он даст вам взамен три лошади. Отличные лошади! И он сказал, что вы сможете еще поторговаться насчет условий контракта, — проговорили в трубке.
— Да мне безразлично, что он там сказал! Между прочим, мог бы и сам позвонить! И мой ответ — «нет»! Ты меня понял… — она секунду колебалась, потом прибавила: — засранец?
— Подождите, мисс Роуз, мы же все работаем на одного человека!
— Да, работаем, но не являемся его собственностью. Всего доброго.
И она положила трубку, но я свою не положил и все еще слышал в ней дыхание человека на другом конце провода. Может быть, и он слышал мое дыхание, не знаю. Потом я осторожно положил трубку на рычаг, вырвал из блокнота верхний листок с записью, убрал его в карман и с непринужденным видом вернулся в холл. Через минуту ко мне снова вышел мексиканец — не иначе, как он держал для недомогающей Хлои Роуз телефонную трубку, чтобы она не тратила силы.
— Симпатичная лепнина, — сказал я, держа руки в карманах и делая вид, что любуюсь украшениями на потолке, потом кивнул в сторону арки и прибавил: — И вон там еще тоже очень красиво. — Помявшись немного, я сообщил ему: — Я буду у себя в машине на улице. — И, не дожидаясь ответа, вышел.
По дорожке с грибовидными фонариками я вышел на проезжую часть, где на обочине стояла моя машина. Жара была такая же, как днем. Торчать всю ночь в машине в такую духотищу — это занятие для хладнокровных. Я сел на водительское сиденье и, опустив оба стекла, подумал, не нарушить ли мне первое правило наружного наблюдения и не закурить ли. Ну и что, если меня засекут, все равно уже работа моя с самого начала пошла наперекосяк. Для наружного наблюдения и слежки всегда требуются два человека, если вам надо, чтобы работа была сделана должным образом. А меня даже не допустили к моей клиентке, несмотря на все уверения Нокса. С учетом этого, напрашивался единственный вывод — не усадили ли меня здесь просто ради декорации? В моем деле уже имелся таинственный человек на съемочной площадке, таинственный человек в телефонной трубке, таинственный человек, для которого человек из телефонной трубки старался заключить сделку, и таинственный человек, который пил и гоготал сейчас наверху с Шемом Розенкранцем. Четыре таинственных человека — не многовато ли для одного меня? У меня было ощущение, будто я опоздал на званый ужин и меня посадили не за тот столик.
Я достал спичку, прикрыл ее рукой и, закурив, некоторое время разглядывал оранжевый огонек на конце сигареты. Я все думал о том телефонном разговоре и не знал, как к нему отнестись — и стоило ли вообще к нему как-то относиться. Обычный телефонный разговор. И тон для кинозвезды вполне обычный. Кинозвезды часто так разговаривают, они черпают силы в собственных капризах.
Попыхивая сигаретой, я наблюдал за тем, как один за другим гасли огни в окрестных домах. При свете уличных фонарей квартал стал выглядеть зловеще. В девять из дома вышел мексиканец и направился в сторону Монтгомери. Скорее всего, он шел к остановке третьего автобуса на Сомерсет. В одиннадцать тридцать проехала полицейская патрульная машина. Полицейские остановились, проверили у меня документы, поржали над моими грубоватыми шуточками и укатили. Я, должно быть, выкурил еще три сигареты, не знаю точно, не считал. Пересохший рот был словно набит ватой, и я бы не отказался хоть чем-нибудь промочить горло.
Наконец в окнах первого этажа погас свет. За ним погасла люстра в холле. Я ждал, наблюдая за окнами второго этажа. По идее, гостю пора было уходить, или же он остался с ночевкой. Если вообще гость имел место, и это не было просто включенное радио.