Я остановился в трех кварталах от Маркет, на Второй улице, где почти все витрины были завешаны пожелтевшими газетами или забиты фанерными листами. По мере продвижения в сторону Маркет я видел, что магазинчики и бары начинали приобретать более жилой и обитаемый вид. На пороге одного из заведений устроил себе спальню какой-то мужик в заляпанном краской комбинезоне и без рубашки. Расстелив прямо на крыльце сплющенные картонные коробки из-под фруктов, он дрых без задних ног.
«Блэклайт» находился на углу Маркет и Пятой. В пику соседям-конкурентам, фасад его не был освещен вообще. Ни неоновыми, ни простыми огнями. Окна были замалеваны черной краской. Только над самой дверью горела одна-единственная голая лампочка. Такой непримечательный фасад, вкупе с местоположением на задворках, делал «Блэклайт» привлекательным для городских королев, желавших оторваться по полной, но при этом максимально избежать огласки.
Внутри освещение было не лучше. Сразу от порога вдоль стены тянулась стойка бара, выкрашенная красной краской, в некоторых местах обтершейся до белизны. Стойка была окантована черным кожаным подлокотником со стороны сидений для посетителей. На половине бармена имелась дверка со светящимся окошечком-ромбиком, по-видимому, ведущая на кухню. Рядом с неработающим настенным телефоном еще одна дверь — в туалет. Мужской и женский. Напротив барной стойки вдоль стены располагались в рядок кабинки для посетителей с черными кожаными сиденьями, одни из которых были совершенно как новенькие, другие уже имели заплатки, а из третьих торчал желтый поролон. Между баром и кабинками тянулся узкий ряд столиков. Человек десять-двенадцать посетителей находилось в этот момент во всем зале. Я присел на самый ближний к выходу табурет у стойки.
Ко мне вышел бармен в переднике со скрещенными на груди руками. Эти огромные, мощные, покрытые татуировками ручищи вполне соотносились по пропорциям с остальным его обликом. Он был похож на боксера, который уже не выходит на ринг, но находится в форме по той причине, что только этим и умеет заниматься. А может быть, это было только мое впечатление и он просто работал здесь и все. Работал, допустим, с очень давних времен, когда это заведение еще не имело такой репутации. Может, он ненавидел свою работу, но другой найти не мог. Сейчас лоб его пересекала суровая складка — он явно кого-то ненавидел в данный момент.
Я выложил на стойку пятидолларовую бумажку и заказал себе джин с тоником. Он почему-то помрачнел еще больше, но приготовил мне напиток и с хмурым видом поставил его передо мной на бумажной салфетке. До пятидолларовой купюры он даже не дотронулся и, понаблюдав некоторое время за тем, как я цежу мелкими глоточками свой напиток, сказал:
— Нам за этот месяц уже уплачено.
— Я не коп, — сказал я.
— А похож на копа, поэтому на всякий случай предупреждаю: нам уже уплатили.
— Да говорю ж тебе, я не коп. — Я сделал маленький глоточек своего джина с тоником. Маленький-премаленький глоточек — потому что не мог знать, сколько еще алкоголя и в скольких барах мне придется заказать себе, пока я смогу выяснить что-то меня интересующее. — Я ищу Грега Тэйлора. Он появляется здесь?
— Откуда мне знать? — сказал бармен, снова скрестив на груди руки. Я почувствовал за спиной напряженную тишину, но не стал оборачиваться, чтобы посмотреть, наблюдают ли за мной остальные посетители.
— А вы разве не знаете по именам завсегдатаев?
— Нет. У меня плохая память на имена.
Я нагнулся над стойкой, не обращая внимания на боль в ребрах.
— Послушай, я не коп, я частный детектив. Парень пропал, его семья беспокоится. А я просто пытаюсь выяснить, где он и все ли с ним в порядке.
— Я не знаю никакого Грега Тэйлора.
— Ты же сказал, что у тебя плохо с именами, а это имя, я смотрю, прекрасно запомнил.
Он не нашел, что ответить, и просто молча стоял, переминаясь с ноги на ногу.
— Послушай, я не хочу устраивать никакого шума. И мой клиент тоже не хочет. Ты можешь мне просто кивком ответить — «да» или «нет», бывает он здесь или нет? Он такой симпатичный парень, примерно моего роста, смуглый, светловолосый, черты лица тонкие, немного женские, весит килограммов шестьдесят, может, меньше.
Лицо его приобрело еще более отстраненное выражение.