— Что тебе нужно? — Он был еще одет, но уже без галстука, и ворот рубашки был расстегнут.
— Джо, я… — Тут я растерялся, потому что, оказывается, даже не подумал о том, что скажу, если он мне откроет. — Можно я войду?
— Что тебе нужно?
— Можно я сначала войду?
— Что тебе нужно? — повторил он с презрением, но дверь передо мной не закрыл.
— Поговорить, — выпалил я. — Мне нужно поговорить с тобой, Джо. Ну давай, впусти меня! Нам надо наладить отношения, ведь ты же понимаешь, что мы одни остались друг у друга… Ну послушай, можно я сначала войду?
Он шагнул назад, и я, честно говоря, подумал, что он сейчас захлопнет дверь передо мной. Но он сказал:
— Делай что хочешь. — И, оставив дверь открытой, ушел в глубь дома.
Я вошел и закрыл за собой дверь. В этом доме я не был, даже затрудняюсь припомнить, сколько лет. В прихожей убрали персидский ковер, и теперь там была под ногами только черно-белая в шашечку плитка. Исчезли также и дедушкины часы, а на их месте появилась некая медная махина с маятником и без цифр. Джо ушел в дальнюю комнату справа — это была столовая — и стоял там возле стеклянного столика-тележки, наливая в стакан бренди. На обеденном столе стоял другой стакан с остатками какой-то янтарной жидкости и тающими кусочками льда, поэтому я сначала подумал, что он наливает бренди мне, но он поднес стакан ко рту. Тут только я сообразил, что он тоже пьян, причем даже пьянее меня.
— Джо, скажи, как я могу загладить свою вину перед тобой? — обратился я к нему через стол.
— Никак.
— Ну скажи хотя бы, в чем я должен исправиться? Ведь я мог бы что-то объяснить, но как я это сделаю, если не знаю, что объяснять?
— Ты не должен передо мной оправдываться. Я и так все знаю. Я же был здесь, если ты помнишь, и был свидетелем тому, как страдала мама. А ты крутил с этой своей, как там ее… Кстати, я что-то забыл — вы с Хлоей еще женаты? Хотя тебе что женат, что нет — никакой разницы.
— Вот женишься сам, тогда узнаешь, что это такое, — сказал я, теперь уже и сам разозлившись. Наверное оттого, что продолжал изнывать от духоты, от которой почему-то не спасал кондиционер. — А сейчас ты просто не знаешь, что это такое.
— Зато я точно знаю, что никогда не поступлю с Мэри так, как ты поступал с мамой.
— Ты что же, думаешь, я это нарочно делал? Конечно нет, конечно не нарочно.
— Но ты делал это!
— Послушай, ну к чему все это? Тебе двадцать один год…
— Двадцать два.
Я пожалел о том, что такое ляпнул, но продолжал:
— Верно, двадцать два. То есть еще, в сущности, мальчишка. Но ты повзрослеешь и многое поймешь…
— Я уже повзрослел. — Стакан дрожал у него в руках. — Я уже не мальчишка.
— Нет, конечно, ты уже не мальчишка, я просто хотел сказать, что некоторые вещи воспринимаешь по-другому, когда… — Я шумно перевел дыхание. — Видишь ли, я ведь не один себя так вел. Твоя мама тоже.
У него, помимо его воли, задрожали губы.
— Вот не надо говорить этого о мертвой!
Я растерялся, не зная, что еще сказать, и тут меня словно прорвало:
— А вот послушай меня! Просто помолчи и послушай! Все, что ты имеешь в виду, все, чем ты недоволен, все это случилось еще до твоего рождения, поэтому ты вообще ничего не можешь об этом знать! Потому что тебя тогда не было!
Он тоже повысил голос:
— А тебя последние двадцать два года не было здесь, поэтому ты не можешь знать, что здесь было! Ты не можешь знать, как переживала мама… как она страдала… — Дрожащей рукой он снова поднес стакан ко рту.
Я присел на один из стульев.
— Джо, ну зачем это все сейчас? Это старая история, давай забудем о ней! Я-то пришел, чтобы наладить наши отношения.
Звякнув льдышкой в стакане, он допил остатки.
— А знаешь, я сегодня познакомился с одним парнем примерно твоего возраста, и ты представляешь, он считает меня эдакой огромной величиной о двух ногах. И я подумал: а почему бы моему сыну не относиться ко мне так же? Почему мой родной сынок не испытывает ко мне таких же чувств? И я подумал: а с чего это я взял, что не испытывает? Может быть, как раз испытывает. У него же нет причин не испытывать таких же чувств ко мне.
Джо поднес к дрожащим губам пустой стакан, рука его тоже тряслась.
— Ты пойми, сынок, я не такой уж плохой.