Я вздохнул. Это, на самом деле, было даже хуже, чем ситуация с Хьюбом. Он всего лишь натравил на меня какого-то гангстера, а Клотильда… она рвала мне душу, понимаете? Она буквально выхолащивала меня, лишая последних сил. Мне в тот момент больше всего на свете хотелось лечь, и уснуть, и не просыпаться никогда.
— Значит, ты теперь заплатишь директору Филипсу? — Она перестала плакать, но говорила тихо-тихо и робко, как маленькая девочка.
— Да.
— Ой, я так рада, Шем.
— Да…
В таком вот духе разговор продолжался еще какое-то время. Я изначально планировал поговорить и с директором Филипсом и сообщить ему хорошую новость насчет денег, но желание говорить с ним у меня пропало, поэтому при первой же возможности закончить разговор я дал Клотильде повесить трубку. Уж не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы встать с кровати и вернуться в гостиную к Монтгомери, и поначалу я был мрачен, но полторы порции джина вернули меня к жизни, и потом я постепенно разошелся, и мы с Монтгомери писали весь вечер допоздна, и он даже остался у нас на ужин.
На следующий день были похороны. Тот день выдался не по сезону прохладным благодаря прошедшему накануне ночью дождю. Мы все собрались в том же похоронном бюро, где двумя неделями раньше проходила поминальная служба по Куинн. Мэри со своими родителями, тетя Элис и я сидели на передней скамье, за нами сидела Конни, а сзади нее Монтгомери. Присутствовал также Палмер-старший и какие-то знакомые Куинн, которых я не знал. Такое впечатление, что собственных друзей у Джозефа почти не было, а может быть, они просто находились где-то очень далеко и не смогли приехать. Я, грешным делом, ожидал, что Ви тоже заявится на похороны, и не могу сказать, что испытал — облегчение или разочарование, — когда она не пришла. Но я помнил, что у меня с ней на следующий день назначена встреча.
Перед нашей скамьей за деревянными перилами стоял закрытый гроб, и священник вещал с возвышения, цитируя Библию про то, как Господь дарует нам жизнь и отбирает ее у нас, про то, что мы умираем телесно, но душа наша продолжает жить и далее все в том же духе. Он коротко остановился на сюжете об искушении Исаака на горе и стал говорить о том, что Бог искушает нас ежедневно и что одни испытания тяжелее других, но мы никогда не должны терять веры в Бога. Подозреваю, все это он говорил лично для меня — ведь это же я был отцом, потерявшим единственного сына. Мило, конечно, с его стороны, но от этого мне сделалось только пакостнее на душе.
Когда служба закончилась, нам объяснили, как проехать к кладбищу, и даже предложили получить на выходе карты. Потом гроб покатили по проходу к дверям, и мы все встали, чтобы последовать за ним.
Вот тогда-то я и увидел Хили и Добрыговски, стоявших в сторонке у самого входа. Честно говоря, я надеялся, что не увижу их больше никогда, и сейчас покрылся липкой испариной. К счастью, они вышли из помещения первыми, и я не столкнулся с ними в вестибюле, но у меня осталось ощущение, что они явились сюда ради меня, что они знали что-то и хотели заставить меня занервничать и совершить какую-нибудь ошибку потом, когда они будут со мной разговаривать.
По дороге на кладбище я держался от всех в сторонке — даже не разговаривал с Мэри и ее родителями. Я пытался утешить себя мыслью, что копы пришли на похороны только для того, чтобы отдать дань уважения покойному, и ни за чем другим. Что даже полицейские не могут быть такими жестокими, чтобы арестовать человека прямо на похоронах его собственного сына. Что они наверняка уже уехали, потому что у них конечно же полно работы. Что это была с их стороны просто дань приличиям, и мне не о чем беспокоиться.
Я уже почти убедил себя в этом, когда мы въехали на кладбище и когда чуть позже впереди показалась семейная могила Хэдли с надгробием и высившейся рядом горой вырытой земли. И на другой стороне дороги, съехав на траву, стоял черный «линкольн», а рядом с ним Хили и Добрыговски.
Выйдя из машины, я поспешил сразу пристроиться к Мэри и взять ее за руку. Мельком увидев свое отражение в окне машины, я ужаснулся — измученное лицо, сгорбленные плечи, помятый костюм. Я выглядел как человек, на котором висит тяжкое ярмо вины, и мне просто повезло, что это были похороны моего сына, и за маской скорби я мог скрыть свое истинное душевное и физическое состояние.
Я намеренно сосредоточил все свое внимание на Мэри, так что, даже когда Добрыговски кивнул мне с кривой улыбочкой, сделал вид, что не заметил его. Пока мы шли к могиле, я обратил внимание на то, как много было вокруг надгробных камней, датированных 43, 44 и 45-м годами, и родились все эти люди на четверть века позже меня.