В общем, я видел самое страшное, но смерть Джо была для меня не менее страшной только потому, что я сделал это собственными руками. Хотя и случайно. Сейчас же я собирался совершить убийство преднамеренно, и мне надо было хорошенько все обдумать, перебрать в уме всевозможные аспекты, вспомнить все, что по этому поводу рассказывали нам мировые религии, искусство и литература… Когда думаешь о таких вещах, мозг начинает лучше соображать. Так у меня было после того случая, когда я нашел мертвой свою девушку, и так у меня было сейчас, когда я думал о Ви и о том, что мне надо было сделать. Мне надо было убить ее. Для меня это был единственный выход. Но мысли мои все время возвращались к той искромсанной ножом девушке в Сан-Анжело, и я терял всякую способность соображать, хотя и понимал, что должен хорошенько обдумать каждый свой шаг, если не хочу загреметь в тюрьму за убийство Ви.
Весь этот мыслительный процесс, разумеется, происходил у меня в баре отеля, но я, как ни странно, пил мало, а не как обычно, один стаканчик за другим. Я перебирал в мозгу всевозможные сценарии. Например, заманить Ви в питейную часть города и выставить все как обычное уличное убийство с целью ограбления. Но в таком случае полиция могла бы догадаться, что ее убили умышленно, дабы заткнуть ей рот. Столкнуть ее с лестницы? Но и это вызовет подозрение, сразу возникнет вопрос: почему она не воспользовалась лифтом? Про яды и оружие я вообще мало что знал, и к тому же мне надо было, чтобы это выглядело как несчастный случай.
Но все эти мысли сразу же вытесняла из моей головы память о той давней кровавой ночи в Сан-Анжело. Я тогда не стал у полиции подозреваемым только потому, что имел надежное алиби. Но даже если бы я позаботился о хорошем алиби для себя в случае смерти Ви, полиция все равно могла бы вернуться к расследованию смерти Джо, что снова подвергло бы меня большому риску. А мне нужно было, чтобы полиция считала убийцей Джо именно Ви. Эти мысли вертелись у меня в голове, то и дело выстреливая вопросами, и те, словно ударяясь о ка кую-то кирпичную стену и разбиваясь вдребезги, так и не находили ответа, отчего тревога моя только росла.
Для меня это было знакомое чувство. Поток идей, отвергаемых одна за другой, и все сжимающееся кольцо бездействия. Но это касалось писательской работы. А что же убийство? Да то же самое! Такой же творческий процесс. Та же задача — заставить персонажей действовать так, как я считаю нужным, чтобы добиться требующегося мне эффекта. И, несмотря на все мои тревоги, я сейчас находил даже некое удовольствие в привычном творческом процессе. И когда это понял, словно какая-то дверь распахнулась в моем сознании — это не воспримут как несчастный случай, если обставить все как самоубийство!
Но Хили и Добрыговски считали, что она пошла на преступление ради денег. Тогда зачем ей совершать самоубийство? Разве что только, если она запаниковала, узнав, что полицейские вышли на ее след, и особенно, если они собирались притянуть сюда еще и тот старый случай с ее мужем. Я же сам видел, как она насторожилась и занервничала, когда я рассказал ей об этом. Да, это могло бы выглядеть так — она поняла, что ее разоблачили, и покончила с собой.
Тем временем близился полдень и моя назначенная встреча с Ви в ресторанном зале отеля. Мне, конечно, не нравилось, что мы будем сидеть там на людях, но я не мог избежать этого праздничного обеда, так как вызвал бы тем самым у нее подозрение. Еще до ухода из бара я должен был придумать план действий. Если собирался это сделать, то должен был прямо сейчас что-то придумать. Я попросил у бармена телефон, и он принес мне его, после чего вежливо отошел в сторонку.
Я попросил оператора соединить меня с газетой «Сан».
— Тэйлора Монтгомери, пожалуйста.
После щелчка в трубке раздался голос Монтгомери — по телефону он казался грубее, чем в жизни:
— Монтгомери слушает.
— Тэйлор, сынок, это Шем Розенкранц.
Голос его сразу зазвучал заметно теплее, и я узнал в нем того самого молодого человека.
— Мистер Розенкранц! Чем я могу быть вам полезен?
— Скажите, вашу газету мог бы заинтересовать дополнительный материал о смерти Джо? Дело в том, что полиция считает, что это было убийство.
— Ой, что вы говорите! Неужели?.. Это ужасно!.. — Он сокрушался вполне искренне.
Я постарался придать голосу еще больше печали, хотя, по-моему, дальше уже некуда было.