И он схватил ее за руку, так же, как до этого меня, и лицо Ви болезненно скривилось. Я никогда не видел ее такой испуганной, и ее страх пугал меня больше, чем злобная болтовня Брауни. Когда метрдотель принес наш скотч, а официант с подносом вино, я одним махом допил свой «Джин Рики».
— Ага… Значит, говоришь, Шем Розенкранц… — продолжал Брауни, не стесняясь обслуги и по-прежнему держа Ви за руку. — О, погоди-ка, а я вроде что-то читал в газете о твоем сыне. Его вроде бы убили?
— Да, мой сын умер, — сказал я. — Но его не убили.
— О, точно! Я же читал в газете! — И, многозначительно нахмурившись, он прибавил: — Но мне известно кое-что и не из газет. Его убили и пытались сжечь его тело.
Я силился угадать, болтает он просто или действительно что-то знает. Нервно поерзав на стуле, я украдкой бросил взгляд на Ви, надеясь по ее глазам понять, не рассказала ли она ему о нашей тайне, но она сидела, опустив глаза, словно девчонка, получившая нагоняй от родителей.
Вальяжно откинувшись на спинку стула, Брауни поймал за рукав проходившего мимо официанта.
— Я хочу сделать заказ.
— Я сейчас найду вашего официанта, — сказал парень.
— Я не хочу, чтобы ты искал моего официанта, а хочу, чтобы ты ему передал мой заказ. Нам что-нибудь не из меню. Всем троим.
— Хорошо, сэр, — сказал парень, слишком уж усердно кивая.
— Ха! «Сэр»! А еще говорят, что нынешняя молодежь не учится манерам. Молодец, парень, ты далеко пойдешь, если будешь продолжать в том же духе. — Он отпустил рукав официанта, и тот заторопился в сторону кухни.
Брауни взял бутылку вина и наполнил бокал Ви, потом свой.
— Да, с твоим сыном беда, — сказал он мне и покачал головой. — Ведь нет на свете ничего важнее семьи. У меня у самого есть три ангелочка, и они для меня в жизни все. Вон, спроси у Ви, она тебе расскажет. Я же только и говорю о них. Так ведь? — Он выжидательно посмотрел на Ви. — Я спрашиваю: так ведь?
— Да, так. Он все время говорит о них, — подтвердила Ви каким-то совсем уж безжизненным голосом.
— Вот видишь, я все время говорю о них, потому что нет на свете ничего важнее семьи. Ведь так, киска?
Я выдохнул воздух через нос.
— Да, ты сейчас в трауре, я понимаю. Если б с моими ребятишками что-нибудь случилось, я бы убил того, кто это сделал. Собственными руками убил бы ублюдка!
Его слова напомнили мне, что мы все трое по сути являлись убийцами, и я еще собирался повторить этот опыт. Вот до чего докатился.
Я снова приложился к своему стакану, а Брауни тем временем внимательно наблюдал за мной. Он ждал, что я еще скажу. И я сказал:
— У меня такое ощущение, что жизнь для меня кончилась.
И тут я не соврал, у меня действительно было такое ощущение. Я бы, наверное, был рад в тот момент, если бы Брауни встал и пристрелил меня прямо на месте. Но он бы никогда такого не сделал, поэтому и сидел сейчас открыто на людях, как почтенный гражданин, потому что и был почтенным гражданином. На нем лично не висело никаких убийств.
— Да у тебя всегда такое ощущение, — подколола Ви, по-видимому, решив, что лучшей тактикой сейчас будет высмеять меня, что она успешно делала постоянно, несмотря на то, что мы с ней теперь были сообщниками.
— Ну ладно тебе! — рыкнул на нее Брауни. — Он в трауре.
— Нет, ну правда. У него постоянно такое ощущение. Вечно ноет и ноет…
Брауни снова одернул ее:
— Если ты сейчас не заткнешься, я тебя сам заткну. — И он показал ей кулак. Потом повернулся ко мне. — Ну-ка расскажи мне про своего сына. Хочу послушать. Да и тебе сейчас надо выговориться. Я могу себе представить, как это тяжело. Ты же не можешь держать это все в себе. Давай, рассказывай!
Я посмотрел на Ви. Вид у нее был такой, будто ее сейчас вырвет. Обхватив себя за плечи, она потерла их руками, словно очень замерзла.
— Ну что я могу сказать? Я на самом деле почти не знал Джо, — признался я.
Брауни кивнул с понимающим видом.
— Он всю свою жизнь прожил с матерью. Меня даже не было рядом, когда он родился. Ему, наверное, было годика два, когда я увидел его в первый раз. Сейчас это так глупо звучит… Глупо, что я совсем не знал его. Хотя мои родители тоже почти не знали меня, пусть я и жил с ними в одном доме. Они никогда не могли понять моей любви к книгам. Но прочли все, что я написал, и гордились мною, даже если и совсем не понимали моих книг.
— Так ты писатель что ли? И что же ты пишешь?
— Романы, сценарии для фильмов.
— Каких фильмов?
Я покачал головой и пожал плечами.
Но его, похоже, не волновало то, что у меня не нашлось ответа.