Думать о судье девушка не переставала. Просто теперь, зная правду, каждое его действие воспринималось иначе.
На тренировке Руанн загнал её в угол. И задал вопрос: почему она не бросает оружие. Просил верить. А ведь уже тогда он притуплял её волю, играл с памятью, и если бы не сильная кровь, то Лин бы так и не узнала, как жестока эта игра. Если б не проклятая ящерриная кровь, он бы до конца жизни (её жизни) играл с её сознанием.
Когда Лин решила, что пора бы уже выбираться из своей скорлупы, люди как будто почувствовали это. В столовой к ней начали подходить и благодарить за спасение. Говорили, что когда кандалы были сняты и им приказали бежать, это были самые страшные моменты их жизни.
— Мы оказались на улице. На поверхности, не под землёй, но это не приносило никакой радости. Я была так напугана, что сутки просидела в укрытии, на одном и том же месте, боясь даже шевельнуться. Когда встала, оказалось, что подо мной подох уж, а я даже не заметила этого — от испугу. И ноги затекли… так я боялась, что ящерры вернутся за мной.
— Некуда идти, некуда бежать. У меня дочь была и внучка. Внучке шестнадцать, с неё колодки сняли. Нас двое и спаслось, потому что я помнил одно место, где можно спрятаться… Где её мать — мы до сих пор не знаем…
— Вокруг лес. Холод. Кажется, ящерры повсюду. Когда я уже не могла бежать, просто легла на землю и всё ждала, когда меня найдут. Мне чудился хруст собственных костей, и, клянусь, даже шея болеть начала. Вот так и пролежала непонятно сколько… Не знаю, как они могли меня не найти — я так громко дышала.
Историй было много. Иногда Лин хотелось не выходить из комнаты, замереть в одной позе, и пусть все эти рассказы прекратятся. Пусть всего этого не будет.
Но тело протестовало. Оно вело Лин одними и теми же коридорами к людям, и она слушала. Сама же заводила разговоры и с каменным лицом слушала.
— Проклятая война! И те, кто её раздувает. Вот сколько живу — а не понимаю, зачем они полезли к нам… Ну живём мы себе в лесах! Но ведь их не трогаем. Нет и никогда не будет у нас такой мощи, чтобы навредить. Зачем сворачивают шеи, почему не щадят?
Слёз не было. По вечерам, лёжа в постели, Лин прокручивала в голове воспоминания, нанизывала их на ниточку собственной жизни, и вздрагивала каждый раз, когда эта ниточка окрашивалась яркой мыслью о Руанне.
Её ящерр — их палач.
Лин ощущала такую глубокую вину, что уже не могла с нею справиться.
Венилакриме понимала: пусть сейчас она героиня, но при первом же удобном случае люди вспомнят — это она привела Руанна на станцию.
Вира самоустранилась. Она приходила каждый вечер, приносила ужин. Тогда Лин садилась на кровати и начинала говорить. Медленно. Потом быстрее. В конце — захлёбываясь болью.
Вира слушала. Успокаивала. А на следующий день всё повторялось. Больше она ничего не делала. Не подсказывала, не утверждала, не поучала — молча слушала. Оказалось, это было именно то, что нужно, потому как эти разговоры — единственное, что удерживало девушку на грани здравого рассудка.
Злость на Руанна крепла. Нежное ранимое чувство покрывалось коркой. Лин училась ненавидеть.
Время медленно утекало, шли недели. Дом Руанна превращался в сон. Всего месяц прошёл, а её предыдущая жизнь теперь казалась некой сказкой. Существовала ли их общая комната, в которой они засыпали и просыпались вместе? Был ли приём?
Время утекало…
Глава восьмая
Ярмак
Ярмак отодвинул портьеру и посмотрел в окно. Садилось раскрасневшееся пузатое солнце. Мужчина прищурился. Он отвык от света. Особенно это ощущалось в последнее время, когда почти все наземные комнаты его станции отошли узурпаторам.
Он думал…
Чужих людей ему было не жаль. Совершенно. Он волновался лишь о своей станции, о детях, рождённых во времена его руководства. Вот об этих стоит позаботиться, за них он отвечает. На чужих сил не хватит.
Ярмак обернулся. С некоторым удивлением посмотрел на двух мужчин, сидящих за столом. Удивление было наигранное, но им об этом знать не нужно.
— Как?! Вы ещё здесь?
— Но, — отозвался один из них растерянно, — вы ведь не велели…
— Уйдите, — бросил равнодушно, отворачиваясь к окну. — Ах да, обратитесь к Славию. Пусть он пригласит, — мужчина презрительно скривился, — Вирославу ко мне.
Взвизгнула тяжёлая дверь. Ярмак остался один. Он оскалился, как гиена перед боем, обнажая острые белые зубы. Татуировка ящеррки стала выглядеть ещё более устрашающе.