Я понятия не имел, к чему он клонит.
– И?
– А вот тут самое интересное. Все они выздоровели, и не только от хантавируса. От рака. От рака яичников в четвертой стадии, неоперабельной глиобластомы, лейкемии с полным поражением лимфатической системы не осталось и следа. Они более чем выздоровели. Такое впечатление, что процесс старения пошел вспять. Самому молодому было пятьдесят шесть, самому старому – семьдесят. А они выглядели на двадцать с небольшим.
– Вот это сказочка.
– Шутишь? Это сказочно. Если это подтвердится, это станет самым важным открытием во всей истории медицины.
Я был настроен скептически.
– Почему же я об этом не слышал? Об этом не было никаких публикаций.
– Хороший вопрос. Мой друг из ЦКЗ подозревает, что тут замешаны военные. Что вся информация пошла прямиком в МНИИ инфекционных заболеваний армии США.
– И зачем бы им это?
– Кто знает? Может, они хотят получить деньги на исследования, но это оптимистический вариант. Сегодня у тебя есть Эйнштейн, корпящий над теорией относительности, а завтра – Манхэттенский проект и большая дыра в Земле. Такое уже бывало.
В его словах был смысл.
– Ты их осматривал? Этих четырех пациентов.
Джонас снова хлебнул виски.
– Ну, тут есть некоторая сложность. Все они мертвы.
– Я думал, ты сказал…
– О, не от рака. У них у всех, похоже, произошло… ну, типа, ускорение процессов, с которыми их тела не справились. Кто-то даже видео снял. Они буквально по стенам ходили. Самое большее, один из них восемьдесят шесть дней прожил.
– Изрядная сложность, однако.
Он жестко поглядел на меня.
– Подумай сам, Тим. В этом что-то есть. Я не смог найти это вовремя, чтобы спасти Лиз, и это будет терзать меня до конца дней моих. Но теперь я уже не могу остановиться. Не вопреки ей, а из-за нее. Каждый день умирают сто пятьдесят пять тысяч человеческих существ. Сколько мы здесь сидим? Десять минут? За это время умерло больше тысячи человек, точно так же как Лиз. Люди, у которых была своя жизнь, родные, которые их любили. Ты мне нужен, Тим. И не только потому, что ты мой самый давний друг и самый умный парень из всех, кого я знаю. Буду честен: у меня проблемы с деньгами. Никто больше не хочет финансировать эти исследования. Может, твой авторитет, сам понимаешь, слегка подмажет всё это.
Мой авторитет. Знал бы он, как мало он теперь стоит.
– Не знаю, Джонас.
– Если не хочешь сделать это ради меня, сделай это ради Лиз.
Должен признать, ученый во мне уже был заинтригован. Еще должен признать, что я не желал иметь ничего общего с этим проектом, как и с самим Джонасом, никогда. За те немногие десять минут, в течение которых умерло больше тысячи человеческих существ, я проникся глубочайшим презрением к нему. Возможно, я всегда презирал его рассеянность, его чудовищный эгоизм, его превозношение самого себя. Презирал его неприкрытую манипуляцию за счет моей преданности, его непоколебимую веру в то, что он сможет найти ответ на любой вопрос. Презирал за то, что он на самом деле ни черта ни о чем не знает, но более всего – за то, что он оставил Лиз умирать в одиночестве.
– Можно, я немного подумаю над этим?
Простая уловка. Я и не собирался ни о чем думать.
Он хотел что-то сказать, но передумал.
– Ладно. На кону стоит твоя репутация. Поверь мне, я знаю, чего это стоит.
– Дело не в этом. Просто это слишком серьезное решение. У меня сейчас и так много всего.
– Сам понимаешь, я просто так от тебя не отстану.
– В этом я не сомневаюсь.
Некоторое время мы молчали. Джонас смотрел на сад, но я понимал, что он не видит его.
– Смешно… я всегда знал, что этот день настанет. А теперь поверить не могу. Как будто ничего и не случилось, понимаешь? У меня ощущение, что я вернусь домой, и она будет там, раскладывая бумаги на столе или что-нибудь готовя на кухне.
Он шумно выдохнул и посмотрел на меня:
– Надо было не терять связь с тобой все эти годы. Нельзя было столько времени терять.