День клонился к вечеру, они доехали до фермы. Дом стоял на склоне у берега Гваделупе, рядом с ним были выгул для лошадей и поля чернозема. Позади дома виднелась уборная. Калеб слез со скамьи фургона и протянул руки, чтобы взять Тео, спавшего в корзине.
– Что думаешь?
С самого рождения Тео Калеб стал одновременно говорить вслух и на языке жестов, когда мальчик был рядом с ними. Поскольку рядом особо никого не будет, ребенок вырастет, не делая различия между языками слов и жестов.
Ты сам это все сделал?
Ну, мне помогали.
Покажи мне остальное.
Он повел ее внутрь. На первом этаже были две комнаты с самыми настоящими стеклянными окнами и кухня с печью и насосом для воды. Лестница вела в мансарду, где все они будут спать. Пол из пиленых дубовых досок выглядел крепким и надежным.
Летом там жарко будет спать, но я могу построить веранду сзади, чтобы спать на улице.
Пим улыбалась. Она будто глазам своим не могла поверить.
И как ты на всё это время найдешь?
Не беспокойся, найду.
Они выгрузили самое необходимое. Через пару дней Калебу надо будет вернуться в город, восемь миль пути, чтобы начать обзаводиться скотиной. Дойная корова, пара коз, куры. Семена на посадку уже есть, земля вспахана. Они посадят кукурузу и бобы через ряд, а за домом устроят огород. Первый год будет сложным, не присесть. А потом, как он надеялся, всё войдет в ритм, хотя на легкую жизнь рассчитывать не стоит.
Они поужинали и улеглись на матрасы, которые он принес из фургона и разложил на полу в гостиной. Интересно, не будет ли Пим бояться или хоть немного тревожиться, раз они здесь только втроем. Она ни одной ночи не провела за пределами городских стен. Однако всё случилось с точностью до наоборот. Она выглядела совершенно спокойной, ей не терпелось увидеть, что будет дальше. Конечно, есть тому очевидная причина. Всё то, что произошло с ней в юности, дало ей большой запас внутренней силы.
Пим вошла в его жизнь совсем не сразу. Поначалу, когда Сара только привела ее из приюта, Калеб вообще с трудом воспринимал ее. Резкие жесты, горловые звуки, всё это выводило его из себя. Даже элементарное проявление доброты встречалось ею с непониманием и даже злостью. Но всё начало меняться, когда Сара стала учить Пим языку жестов. Они импровизировали, начав с самых простых слов, потом перешли к фразам и понятиям, которые можно было передать одним движением руки. Потом пригодилась книга из библиотеки, которую дала Калебу Кейт, и он понял, что множество знаков, которыми пользовалась Пим, были придуманы на ходу. Это стало неким личным языком для общения между ней и ее матерью и, до определенной степени, с Кейт и отцом. Калеб тоже вошел в этот круг. Ему было то ли четырнадцать, то ли пятнадцать тогда. Он был сообразительным парнем, не привыкшим к тому, что бывают проблемы, у которых нет решения. А Пим тоже проявила интерес к нему. Что же она за человек? То, что он не мог общаться с ней так же, как с другими людьми, одновременно пугало и притягивало его. Он взял за правило внимательно наблюдать за взаимодействием Пим с остальными членами ее семьи, чтобы запомнить все жесты этого языка. Часами повторял их перед зеркалом у себя в комнате, имитируя диалог. Как у тебя дела сегодня? У меня всё хорошо, спасибо. Как думаешь, какая погода будет? Дождь мне нравится, но хотелось бы, чтобы теплее было.
Он понял, что важно не раскрывать свои способности, пока он не обретет уверенность и не сможет беседовать с ней на самые разные темы. Подходящая возможность представилась, когда их семьи отправились отдохнуть рядом с водосбросом плотины. В то время как остальные наслаждались пикником у воды, Калеб забрался на самый верх плотины. Там он увидел Пим, которая сидела на бетоне и что-то писала в дневнике. Она всё время писала; Калебу было очень интересно, что же она там пишет. Когда он подошел, она подняла взгляд и прищурилась, напряженно глядя на него темными глазами. Затем снисходительно отвернулась. Ее длинные каштановые волосы, убранные за уши, блестели в лучах солнца. Калеб с секунду постоял рядом, глядя на нее. Пим была его на три года старше, для него – почти взрослая. А еще она выросла очень красивой, но недоступной, почти что холодной.