Он уже подымал Руди за воротник, чтобы ударить его лицом о край койки – какой чудесный хруст должен получиться, – когда в замке повернулся ключ, а затем Фрай обхватил его со спины. Юстас двинул ему локтем под ребра, и Фрай отлетел назад. Затем он обхватил шею Руди, сгибая руку в локте. Заключенный болтался, как тряпичная кукла, как мешок едва связанных между собой частей тела и органов. Юстас напряг бицепс, сдавливая Руди горло и упираясь ему коленом в спину, чтобы получше приложить силу. Один хороший рывок, и всё кончено.
И тут у него перед глазами замелькали снежинки. Над ним стоял Фрай, тяжело дыша и держа в руке кочергу, ту, которой только что ударил его по голове.
– Иисусе, Гордон. Что это было, черт подери?
Юстас моргнул. Снежинки перед глазами начали пропадать одна за другой. Голова будто расколотое полено, и тошнит слегка.
– Похоже, занесло слегка.
– Не то чтобы парень этого не заслужил, но какого хрена?
Юстас повернул голову, чтобы оценить ситуацию. Руди лежал, свернувшись в позу эмбриона и зажав руки между ног. Его лицо выглядело, как шмат мяса.
– Я его реально отделал, а?
– Он никогда красотой не славился.
Фрай обратился к Руди:
– Слышишь меня? Хоть слово скажешь, и тебя в канаве найдут, тварь. – Потом снова посмотрел на Юстаса: – Прости, не хотел так сильно бить.
– Нормально.
– Не хочу тебя торопить, но думаю, что тебе лучше на время исчезнуть отсюда. Встать сможешь?
– А с Руди что?
– Я улажу. Давай-ка тебя на ноги подымем.
Фрай помог Юстасу встать. Тому пришлось на секунду схватиться за решетку, чтобы устоять. Костяшки кулака на правой руке были содраны и опухли, кожа лопнула до кости. Юстас попытался сжать кулак, но суставы не позволили ему этого сделать.
– Нормально? – спросил Фрай, глядя на него.
– Думаю, да, ага.
– Иди, голову освежи. И о руке позаботься тоже.
Юстас остановился у двери камеры, глядя, как Фрай усаживает Руди. Рубашка заключенного была залита кровью.
– Знаешь, ты был прав, – сказал Юстас.
– В смысле? – спросил Фрай, глянув на него.
Юстас не жалел о том, что сделал, хотя и подумал, что может пожалеть позже. Так часто бывает, реакция на случившееся наступает не сразу.
– Надо было мне выходной взять.
Алиша стала ночевать в конюшне.
Фэннинг едва обратил внимание на ее отсутствие. Этот твой конь, сказал бы он, наверное, едва оторвав голову от очередной книги. Книги теперь поглощали практически всё его время бодрствования. Не понимаю, какая тебе нужда в этом, но это не мое дело, если по правде. Его сознание блуждало где-то вдали, его мысли будто подернулись туманом. Да, он стал другим, что-то в нем изменилось. Перемена на уровне тектонической, будто глухой гул из недр Земли. Он перестал спать, вот в чем дело. Если вообще можно было назвать сном то состояние, в котором пребывали представители их расы. В прошлом дневные часы приводили его в состояние некоей меланхолической усталости. Он погружался в некое состояние транса – глаза закрыты, руки лежат на коленях, пальцы сплетены. Алиша знала, какие ему снятся сны. Неумолимо движущиеся стрелки часов. Струящийся мимо поток незнакомых людей. Кошмар бесконечного ожидания во вселенной, лишенной жалости – лишенной надежды, лишенной любви, лишенной смысла, который могут принести лишь любовь и надежда.
У нее были похожие сны. О ее ребенке. Ее Роуз.
Иногда она задумывалась о прошлом. Нью-Йорк, любил говорить Фэннинг, всегда был местом воспоминаний. Она скучала по друзьям, как мертвый может тосковать по живым, по обитателям мира, который она навсегда покинула. Что вспоминала Алиша? Полковника. То, как она маленькой девочкой сидела в темноте. Годы службы в Страже, какой настоящей ощущалась теперь та жизнь. Очень часто вспоминала ту ночь, которая, похоже, определила нечто важное в ее жизни. Она взяла с собой Питера на крышу дозорной башни, чтобы показать ему звезды. Они лежали бок о бок на бетоне, еще теплом от изнурительной летней жары, и просто разговаривали под ночным небом, особенным в том смысле, что Питер до этого никогда не видел звезд. Они были сами не свои. Ты когда-нибудь об этом думал? – спросила тогда его Алиша. Думал, о чем? – спросил он, и она сказала, несколько нервно, не в силах остановиться: Ты хочешь, чтобы я это сказала? Быть вместе, Питер. Завести малышей. Она поняла много позже, чего она в действительности от него хотела – спасти ее, вести ее по жизни. Но было уже поздно. Всегда всё случается поздно. С тех пор как Полковник оставил ее, Алиша уже не была личностью. Она сдалась.