Мать мальчика встречает их на кухне. Он ожидает, что она уже одета и готова ехать, но на ней цветастое домашнее платье и махровые тапочки. По некоему негласному соглашению было решено, что до автостанции его проводит только отец.
– Я тебе ланч собрала, – заявляет она.
И сует ему в руки бумажный пакет. Мальчик разворачивает верхний край. Бутерброд с арахисовым маслом в промасленной бумаге, нарезанная морковка в маленьком пакетике, пинта молока, коробка барнумовских «Энимал Крекерс». Ему восемнадцать, он десять таких пакетов может умять и остаться голодным. Это ланч для ребенка, однако он чувствует совершенную благодарность за этот маленький подарок. Кто знает, когда еще ему мать ланч сделает?
– У тебя достаточно денег? Гарольд, ты ему что-нибудь дал?
– Всё хорошо, мама. У меня с лета достаточно осталось.
Глаза матери наполняются слезами.
– Ой, обещала же я себе этого не делать.
Она машет руками перед своим лицом.
– Лорейн, не смей плакать, я тебе говорю.
Он делает шаг навстречу, в ее мягкие объятия. Она плотная женщина, уж обнимет, так обнимет. Он вдыхает ее запах – запах пыли, сладкий запах цветов, химический запах лака для волос и еле заметный запах никотина от сигареты, которую она выкурила после завтрака.
– Можешь уже отпустить его. Иначе мы опоздаем.
– Гарвард. Мой Тимоти отправляется в Гарвард. Поверить не могу.
Дорога до автобусной станции по провинциальному шоссе занимает тридцать минут. Машина, «Бьюик Ле-Сейбр» последней модели, с мягкой подвеской и бархатным салоном, будто плывет над дорогой. Отец позволяет себе это, каждые два года на подъездной дороге у их дома появляется новый «Ле-Сейбр», совершенно неотличимый от предыдущего. Миновав крайние дома, они выезжают в поля, засаженные кукурузой. Перед лобовым стеклом машины вьются птицы. То тут, то там виднеются фермерские дома, некоторые – хорошо ухоженные, другие в полной разрухе, с облезающей краской, покосившимся фундаментом, мягкой мебелью на крыльце и брошенными во дворе игрушками. Всякий раз, как мальчик видит это, его сердце наполняется теплом.
– Послушай, – начинает отец, когда они подъезжают к автостанции, – есть кое-что, что я тебе хотел сказать.
Вот оно, думает мальчик. Неизбежное заявление, каким бы оно ни было, – настоящая причина того, что они оставили мать дома. Что же это? Не про девочек и не про секс – был у них один неловкий разговор, когда ему было тринадцать, и с тех пор они этой темы не касались. Учиться усерднее? Не давать себе передышки? Но обо всём этом они тоже уже говорили.
Его отец прокашливается.
– Не хотел раньше этого говорить. Ну, может быть, и стоило. Наверное, надо было. Я просто пытаюсь сказать, сын, что твоя судьба – вершить большие дела. Великие дела. Я всегда это знал насчет тебя.
– Обещаю, сделаю всё, что смогу.
– Я знаю, что сделаешь. Я на самом деле не это хотел сказать.
Отец отводит взгляд.
– Я хочу сказать, что здесь тебе больше не место.
Его фраза вводит мальчика в замешательство. Что хотел сказать отец?
– Это не значит, что мы не любим тебя, – продолжает мужчина. – Напротив. Мы просто желаем тебе лучшего.
– Я не понимаю.
– На каникулы, окей. Было бы странно, если бы ты не был здесь на Рождество. Сам знаешь, какая у тебя мать. Но в остальных случаях…
– Ты хочешь сказать мне, что не желаешь, чтобы я возвращался домой?
Отец начинает говорить быстро, слова льются из него потоком.
– Ты можешь приезжать, конечно же. Или мы можем навещать тебя. Скажем, раз в две недели. Или раз в месяц.
Мальчик понятия не имеет, к чему всё это. А еще он улавливает в словах отца оттенок фальши, наигранную твердость. Так, будто он читает текст по бумажке.
– Поверить не могу, что ты это говоришь.
– Я знаю, что, наверное, тяжело это слышать. Но тут действительно ничего не поделать.
– Что ты имеешь в виду, ничего не поделать? Как так может быть?
Отец делает глубокий вдох.
– Слушай, ты еще меня поблагодаришь потом. Поверь мне, окей? Может, сейчас ты так не думаешь, но у тебя вся жизнь впереди. В этом смысл.
– Не в этом смысл, черт его дери!