Таким образом, в сентябре 1989 года я оказался в Гарвардском университете. Советский Союз на грани развала, экономика в затяжном кризисе, общее настроение в стране – усталость и скука. Десятилетие жизни по течению, без друзей, сирота не по названию, но по сути, минимум имущества и ни малейшего понятия, что из меня выйдет. Я никогда не бывал в кампусе, на самом деле никогда не уезжал восточнее Питсбурга, и после двадцати четырех часов в дороге мое сознание было в таком состоянии, что всё вокруг казалось практически галлюцинацией. На Южной станции я сел на поезд до Кембриджа (впервые сел в подземку) и поднялся с усыпанной окурками платформы в суету Гарвард-Сквера. Казалось, за время пути сменилось время года; сырое и теплое лето сменила резкая осень Новой Англии, с пронзительно голубым небом, настолько ярким, что, казалось, его можно было ощутить на слух. Холодный сухой ветер обдувал меня, и я ежился в своих джинсах и футболке, в которой проспал ночь. Время было едва после полудня, и на площади было полно народу, в основном молодежи. Все совершенно свободно себя чувствующие в этом месте и целенаправленно куда-то идущие, парами, группами, смеясь и разговаривая между собой с уверенностью передаваемых эстафетных палочек. Я попал в чуждую для себя реальность, но для них она была домом. Мне надо было добраться до общежития под названием Уигглсворт Холл, однако я стеснялся у кого-нибудь спросить, как мне туда пройти, – сомневаясь, что они вообще со мной заговорят, – а еще я понял, что проголодался, и прошел на квартал в сторону от площади в поисках места, где можно недорого поесть.
Позднее я узнал, что выбранный мной ресторан, «Бургер Коттедж» мистера и миссис Бертли, является достопримечательностью Кембриджа. Я вошел внутрь, в атмосферу жарящегося лука, от которой слезились глаза, в шум толпы. Казалось, сюда втиснулась половина города, усевшись за длинными столами. Все говорили между собой, перекрикивая друг друга, в том числе повара, которые выкрикивали заказы с такой же громкостью, как орут на футбольном поле квотербеки. На стене над плитами висела огромная черная доска с подробными описаниями наиболее популярных бургеров, сделанными цветными мелками. Я о таких в жизни не слышал. С ананасом, с сыром с плесенью, с яичницей.
– Ты один?
Обращавшийся ко мне мужчина был больше похож на борца, а не на официанта – огромный бородатый парень в переднике, грязном, как у мясника. Я тупо кивнул.
– Одиночки только у стойки, – скомандовал он. – Стул себе найди.
Место за стойкой только что освободилось. Официантка за стойкой схватила грязную тарелку предыдущего клиента в тот самый момент, когда я приставил чемодан к стойке и сел. Не слишком удобно, но, по крайней мере, моя поклажа не у всех на виду. Достав из кармана карту, я начал ее разглядывать.
– Что будешь есть, милый?
Официантка, женщина в годах, с усталым лицом и пятнами пота в подмышках на футболке с эмблемой «Бургер Коттедж», уже стояла передо мной с планшетом и карандашом в руках.
– Чизбургер?
– Латук, помидоры, лук, пикули, кетчуп, майонез, швейцарский, чеддер, проволоне, американский, в какой булке, простая, из тостера?
Это было всё равно что ловить вылетающие из пулемета пули.
– Наверное, все сразу.
– Хочешь все четыре сорта сыра?
Она подняла взгляд от планшета.
– За это придется заплатить подороже.
– Извините, ошибся. Только чеддер. Чеддер вполне пойдет.
– Из тостера или простая?
– Извините?
Она окончательно подняла взгляд и посмотрела на меня с тоской.
– Ты… хочешь… булку… из… тостера… или… простую?
– Иисусе, Марго, полегче ты с этим парнем, а?
Голос принадлежал мужчине, сидевшему справа от меня. До этого я старательно смотрел вперед, но тут повернулся. Рослый, широкоплечий, но не слишком мускулистый, с пропорциональным лицом, от которого возникает впечатление, что его сделали поаккуратнее, чем у остальных людей. В мятой рубашке-оксфорд, заправленной в потертые джинсы «Левис», темные очки на макушке, удерживаемые на месте волнистыми каштановыми волосами, правая нога лодыжкой на левом колене, в плоском ботинке, надетом на босую ногу. Периферийным зрением я воспринял его как совершенно взрослого человека, но теперь увидел, что он старше меня всего на год, может, на два. Разница была не в возрасте, а в манере себя держать. Он излучал ауру причастности, того, что он дитя племени, отлично знающее все обычаи.