Увиденное было полной противоположностью этим ожиданиям. Они жили в Ривердейле, который, формально входя в состав Бронкса, был настолько же аристократичен, как и любой другой из виденных мною элитных районов. Огромный каменный особняк в тюдоровском стиле, такого вида, будто его украли прямиком откуда-то из сельской Англии. Никаких спагетти и фрикаделек, никаких домашних алтарей со статуей Мадонны, никакого драматизма в поведении, никакого размахивания руками. Дом был безмолвен, как гробница. На ужине в День благодарения нам прислуживала домработница родом из Гватемалы, в переднике, а затем все отправились в комнату, которую они называли «студией», дабы послушать радиотрансляцию знаменитого «Кольца Нибелунгов» Вагнера. Лучесси сказал мне, что его родители занимаются «ресторанным бизнесом» (пробудив в моем сознании образ пиццерии), однако на самом деле его отец был главой финансового подразделения ресторанного департамента в «Голдман Сакс» и каждый день ездил на Уолл-стрит на «Линкольн Континентале» размером с танк. Я уже знал, что у Лучесси есть младшая сестра; однако он забыл сказать, что она была самой настоящей средиземноморской богиней, наверное, самой красивой из девушек, каких мне когда-либо доводилось видеть. Рослая, с роскошными черными волосами и таким сливочным цветом кожи, что мне хотелось ее выпить. И с привычкой заваливаться в гостиную в одной ночной сорочке. Ее звали Арианна, она приехала из частной школы, находившейся где-то в Вирджинии, где они с утра до вечера ездили на лошадях. Когда она не сидела в гостиной в нижнем белье, читая журналы, поедая тосты с маслом и громко разговаривая по телефону, то решительно ходила по дому в высоких сапогах для верховой езды с бренчащими шпорами и обтягивающих бриджах. От такого наряда кровь приливала к моим чреслам с той же силой, что и от ее ночной рубашки. Арианна была совершенно из другого мира. Тот факт, что она мне не пара, был очевиден, как погода на улице, однако Арианна переусердствовала в этом, всякий раз называя меня «Том», сколько бы раз ее брат ни поправлял. Она пыталась пригвоздить меня взглядом, наполненным таким презрением, что ощущение было, будто на тебя ведро холодной воды вылили.
В последнюю свою ночь в Ривердейле я проснулся уже за полночь от ощущения, что я голоден. Поскольку мне сказали: «Чувствуй себя, как дома» – смех, да и только, – я задумался. Я хорошо знал, что не усну, если себе чего-нибудь в желудок не закину. Натянув спортивные штаны, я тихонечко спустился на кухню и увидел там Арианну за столом. Одетая во фланелевый банный халат, она листала своими изящными пальцами «Космополитен», отправляя в свой безукоризненной формы рот с роскошными губами хлопья, ложку за ложкой. На кухонном столе стояли коробка «Чириос» и галлонная бутылка молока. Моим первым рефлексом было уйти, но она уже заметила меня, стоящего в дверях словно идиот.
– Не возражаешь? – спросил я. – Хотелось бы перекусить.
Ее взгляд уже вернулся к журналу. Прожевав хлопья, она небрежно махнула рукой:
– Делай что хочешь.
Я нашел себе чашку. Поскольку сесть было больше некуда, я сел за стол. Даже во фланелевом банном халате, без макияжа и с нерасчесанными волосами она была великолепна. Я понятия не имел, что вообще можно сказать такому волшебному созданию.
– Ты на меня смотришь, – сказала она, переворачивая страницу.
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу.
– Нет, не смотрю.
Больше она ничего не сказала. Я не знал, куда деть глаза, и уставился на чашку с хлопьями. Хруст у меня во рту, когда я стал жевать, показался мне очень громким.
– Что читаешь? – наконец спросил я.
Она раздраженно вздохнула и закрыла журнал, поднимая взгляд.
– Окей, чудесно. Я слушаю.
– Я просто попытался завязать беседу.
– Почему бы и нет? Будь любезен. Я видела, как ты на меня смотришь, Тим.