Когда я вернулся в Уинтроп, было уже почти девять утра. Я вставил ключ в замок, открыл дверь и увидел свежевыбритого Джонаса, который сидел на кровати, надевая джинсы.
– Иисусе, только погляди на себя, – сказал он. – На тебя напали или еще что?
– Я прогулялся.
У Джонаса был такой вид, будто он куда-то спешит, и с радостью.
– Что происходит?
– Мы уходим, вот что происходит.
Он встал, заправляя рубашку в джинсы.
– Тебе лучше переодеться.
– Я устал. Я никуда не пойду.
– Подумай хорошенько. Элкотт только что звонил. Мы едем в Ньюпорт.
Я понятия не имел, что ответить на это нелепое заявление. До Ньюпорта часа два ехать, не меньше. Мне хотелось только забраться в постель и спать.
– О чем ты говоришь?
Джонас защелкнул браслет часов и подошел к зеркалу, чтобы расчесать волосы, всё еще влажные после душа.
– Афтерпати. Только для членов клуба и панчей. Сам понимаешь, тех, кто прошел. Ты в их числе, друг мой.
– Ты шутишь.
– С чего бы мне шутить по этому поводу?
– Блин, не знаю. Может, потому, что я проявил себя полным болваном?
Он рассмеялся:
– Не надо так себя корить. Ты немного перебрал, ну и что? Ты всем понравился на самом деле, особенно Элкотту. Очевидно, твой номер в библиотеке на всех впечатление произвел.
У меня внутри всё опустилось.
– Он знает?
– Ты серьезно? Все знают. Кстати, это дом Элкотта, куда мы едем. Тебе стоит его увидеть. Будто со страниц журнала.
Он отвернулся от зеркала.
– Земля вызывает Фэннинга. Я что, сам с собой говорю?
– Э, нет, наверное.
– Тогда, на хрен, переодевайся.
17
Осень превратилась в нескончаемый марафон вечеринок, одна экстравагантнее другой. Вечера в ресторанах, которые я никогда бы не смог себе позволить, стрип-клубы, круиз по заливу на шестидесятифутовой яхте, которая принадлежала одному из выпускников, который так и не вышел из рубки. Один за другим кандидаты отпадали, пока нас не осталась дюжина. Вскоре после Дня благодарения мне под дверь сунули конверт. Я должен был прийти в клуб к полуночи. На входе меня встретил Элкотт, сказал мне, чтобы я молчал, и вручил оловянную кружку с крепким ромом, которую я должен был выпить залпом. В здании никого не было, свет был выключен. Он отвел меня в библиотеку, завязал мне глаза и приказал ждать. Шли минуты. Ром ударил в голову, я чувствовал себя хорошо пьяным и с трудом держал равновесие.
А затем я услышал у себя за спиной звук, который меня встревожил – низкий животный рык, будто у собаки, которая собирается напасть. Я резко развернулся, едва не упав, сорвал с глаз повязку и увидел перед собой вставшего на задние лапы медведя. Он обхватил меня и бросил на пол, а потом рухнул на меня, вышибив у меня дыхание. В темноте я видел лишь огромный темный силуэт и сверкающие зубы у моего горла. Я заорал, полностью уверенный в том, что сейчас погибну – розыгрыш, безвредный по своему замыслу, пошел совершенно не так, как было задумано, – и вдруг понял, что медведь, вместо того чтобы перегрызть мне глотку, начал двигаться вверх-вниз, будто трахал меня.
Зажегся свет. Это оказался Элкотт в костюме медведя. Вокруг стояли все члены клуба, в том числе и Джонас. Они взорвались смехом, а затем раздался хлопок открываемого шампанского. Меня приняли.
Членский взнос составлял сто десять долларов в месяц – больше, чем я мог потратить на это, но я бы уже не смог обойтись без этого. Я подписался на дополнительные часы работы в библиотеке и вскоре понял, что с легкостью могу компенсировать эту разницу. День благодарения я провел дома у Джонаса в Беверли, а вот Рождество сулило проблемы. Я ничего не рассказывал ему о своей семейной ситуации и не хотел становиться предметом его жалости. Целый семестр вечеринок плохо сказался на моей учебе. Я совершенно не понимал, что делать, пока мне не пришло в голову позвонить миссис Чодоровой, той женщине, у которой я летом комнату снимал. Она согласилась снова взять меня к себе, даже предложила сделать это бесплатно – будет здорово, сказала она, если на праздники рядом кто-то молодой будет. На Рождество она пригласила меня к себе в комнату, и мы провели день вместе, пекли печенье к ее визиту в церковь и смотрели по телевизору новогоднюю программу. Она мне даже подарок купила, кожаные перчатки. Я думал, что уже обрел иммунитет к праздничным сантиментам, но тут был настолько тронут, что у меня даже слезы на глазах выступили.